Чиновник для особых поручений - Каменская Вера - Страница 25

— Добиваешься, чтобы нас вместе на этап дёрнули?

— Соображаешь, — осклабился Барон, и с оттенком восхищения добавил: — А ты, оказывается, чумовой! Я уж, грешным делом, за свой штакетник шуганулся[21]. С тебя бы, конечно, как с понимающего, спросили, но фиксы-то жалко. Мне их большой мастер на Варшавской киче лепил.

— Очумеешь тут, — проворчал опер. — У меня и без твоих замуток излом да выступ.

— Ладно, не бзди, Чалдон, всё образуется, — к уркагану вернулась прежняя самоуверенность, он смотрел на сокамерника, скаля свои драгоценные фиксы.

— Тем и живу, — хмыкнул Стас.

Барон рассчитал всё точно. Буквально через день его вызвали на этап. Собирая свой «сидор», он подмигнул Стасу:

— Будь здоров, Чалдон, не кисни. И на этом свете, даст Бог, свидимся.

А ещё через три дня, в начале Пасхальной недели, пришли за ним.

Православная Пасха, которая была накануне, 7-го числа, прошла серо и буднично, потому что, какой это праздник в камере? Правда, четверым русским, в том числе и Стасу, на обед принесли по куску застывшей сладкой каши. Как выяснилось, это был праздничный пудинг.

«Если эта мутотень для европейцев — праздничное блюдо, видать, ничего слаще морковки не видели», — ехидно подумал он, орудуя ложкой.

Тем не менее, праздничный обед был уничтожен без остатка, ибо организм настойчиво требовал калорий. Наутро, он только успел собрать ложкой невкусную кашу, как щёлкнул ключ в замке, и брякнул отодвигаемый засов.

— Херр Демидофф, приготовьтесь к этапированию. Время на сборы — семь минут.

Голому одеться — только подпоясаться. Ему, попавшему сюда, можно сказать, с улицы, собирать было нечего. Снова переходы по длинным коридорам, лязганье запираемых и отпираемых решёток. Перед самой последней дверью полицейский унтер, принимающий его, заставил его ещё раз раздеться. Он лично осмотрел каждый предмет одежды, даже кальсоны заставил приспустить, извращенец. Потом на Стаса надели кандалы и он вышел в сумрачный тюремный дворик, где его ждал «чёрный ворон» — тюремная карета с зарешёченными окнами.

— Вперёд! — лающим голосом отдал команду унтер.

Перед тем, как запустить его внутрь, он поставил опера лицом к борту кареты.

— Сидеть смирно! Не разговаривать! — на ломаном русском «объяснил» он правила перевозки. — Порядок понятно?

— Понятно, — хмуро отозвался Стас.

Все заняли свои места и карета, качнувшись, тронулась в путь. Лязгнули одни ворота, вторые, и карета, судя по звукам, выехала на мощёную улицу. Унтер с ещё одним полицаем с надменными мордами сидели у двери.

«Прямо, воплощённый немецкий полицай», — с неприязнью глядя на унтера, подумал он.

В это время в зарешёченном окошечке возникло лицо кучера.

— Клим, настоящие фараоны хляют! — на чисто русском языке громко прошептал он.

— Ну, и чего зенки вытаращил? — отозвался «унтер» на языке родных осин. — Гони! Шугной[22], быстро браслетки с него сними!

Второй «полицай», достав из кармана какой-то крючок, поковырялся в замке и кандалы, посопротивлявшись для вида, расстегнулись. Карета, подпрыгивая, неслась по брусчатке. Стаса мотало из стороны в сторону, и точно так же скакали его мысли. Ни малейших угрызений совести он не испытывал. С чего бы, спрашивается?

Конечно, он не ангел, но с ним утворили, вообще, полный беспредел. Троцкого он, безусловно, решил убить. И пошёл на это вполне осознанно. Но не успел. Глотая, со стволом у виска, водку прямо из горлышка, Лев Давидович вдруг поперхнулся и, побледнев до синевы, стал валиться набок. Ему уже не было дела ни до водки, ни до пистолета. Храпя, как загнанная лошадь, он царапал скрюченными пальцами грудь, словно хотел выскрести засевшую там боль. И вдруг голова его бессильно упала на грудь, а взгляд стал стеклянным. Приложив пальцы к сонной артерии, Стас качнул головой.

— Что? Умер?! — с таким отчаяньем спросил Володя, словно он спасать его ехал, а не наоборот.

Как бы то ни было, сугубо с позиций закона их покушение недоказуемо, а смерть наступила от инфаркта. И на основании чего, его, спрашивается, столько времени держали в камере. Даже не допросили ни разу, что уж говорить про обвинение! Вот, пусть и не обижаются, если с ними сыграли по тем же правилам. Единственное, что его немного смущало, так это то, что задерживать, если что, его будут совершенно посторонние полицейские, которые ко всем этим делам — никаким боком.

«Бог не фраер, хорошего человека мне под пулю не подведёт», — подумал он и успокоился окончательно.

— А фраерок-то духовитый, — указав на него, засмеялся Клим. — В штаны не делает, в жилетку не плачется.

— Так, он же Чалдон, — пожал плечами тот. — Сибиряки, они все заводные. Одно слово, каторжанский край.

Резко повернув, карета остановилась.

— Шугной, доведёшь его до Инки-эстонки, а сам на хазу, — скомандовал Клим.

— Ага, — кивнул тот и, открыв дверцу, повернулся к Стасу: — Пошли!

Они быстро миновали несколько кварталов, время от времени переходя на соседние улицы, обошли скверик с фонтаном, затем свернули в какой-то тупичок, и остановились перед двухэтажным домиком, который так и тянуло назвать «пряничным». Такие обычно в детских книжках рисуют — под черепичной крышей, с высокой трубой, и по стенам вьётся плющ. Белоснежные занавески, цветочные горшки на подоконниках, крошечный садик с кустами ухоженных роз — идиллия.

Вымощенная кирпичом дорожка привела их к невысокому крылечку, и Шугной вежливо стукнул дверным молотком. Через несколько секунд, словно их уже ждали (а, может, и ждали), внутри послышались лёгкие шаги, звякнул засов, и дверь слегка приоткрылась.

— Входи быстро, — произнёс из полутёмной прихожей низкий женский голос с заметным прибалтийским акцентом.

«Ну, да, эстонка же», — вспомнил Стас, проскальзывая в щель.

Дверь за ним захлопнулась, едва не стукнув по спине.

— Проходи.

Миновав прихожую, он вошёл в небольшой зал, с любопытством оглядывая «пряничный домик» изнутри. Вокруг стерильная чистота, кружевные салфеточки и непременные статуэтки пастушек с трубочистами на комоде, диван украшают вышитые подушки. На каминной полке начищенные до блеска подсвечники и часы, а с гобелена на стене, обнимая полнотелую даму, подмигивает бравый гусар. Женщина вошла следом.

Только тут он смог хорошенько её рассмотреть. На него смотрела среднего роста блондинка с приятным, немного скуластым лицом.

— Я Инга, — она не отводила светло-голубых глаз с жёстким прищуром, словно через прицел. — Как тебя прикажешь называть?

— Станислав.

— Это слишком длинно, — поморщилась она. — Можно как-нибудь покороче?

— Можно — Стас.

— Стас? Это нормально, это подойдёт, — она кивнула, по-прежнему глядя в глаза. — Значит, так, Стас, пару дней поживёшь здесь, пока тебе сделают документы. В Россию тебя повезу я. Предупреждаю сразу — спать со мной не надо, я не люблю мужчин. Это понятно?

— Понятно. За что ж ты их так? — не удержался он от подковырки.

— Есть за что, — отрезала она. — Если ты будешь хорошо себя вести, мы не поссоримся. Тогда я не буду стрелять тебе в коленную чашечку.

Она, наконец, улыбнулась, но взгляд оставались холодным и твёрдым, словно пантера скалила зубы, изображая вежливую улыбку. Сделав приглашающий жест, она привела его в образцово-показательную столовую с буфетом, набитым посудой, круглым столом и венскими стульями.

— Садись сюда, попьём кофе и, как это?… поговорим по душам.

«С тобой, пожалуй, поговоришь», — усмехнулся Стас, разумеется, про себя.

Она поняла, и белые ровные зубы блеснули ещё раз.

— Правильно понимаешь. Руки можно помыть там.

И, повернувшись, ушла на кухню. Через несколько минут она поставила на столик поднос, на котором исходил паром серебряный кофейник. Рядом с ним стояли такие же сахарница и сливочник. На тарелочке лежало два эклера, свежих даже на вид. Рот сам собой наполнила слюна.