Обмасонивание (СИ) - Бирюк В. - Страница 76

Наследственная аристократия, родовая честь... Княжна Суздальская - одна манера поведения, мышления. "Плод греха" - другая.

Но человек-то не изменился! - Изменился. В мелочи, в собственных представлениях о предках своих. Стоило только выбить эту детальку виртуала, чуть изменить её взгляд на происхождение - бессмысленность жизни, готовность к смерти.

"Мелочь" - да. Для меня. Для законченного эгоцентриста. Для "нелюди". Люди - думают как она.

***

Правда ли это? Или просто слова измученной женщины? "Зануда -- человек, которому легче отдаться, чем отказать"?

Проверяем. "Опыт - критерий истины". Включая и опыт с человеками. Без фанатизма и необратимых, но... сурово.

И главное - так "угореть" их или...

"Или" - что?! Какой бы она не была - эта парочка, их просто "пребывание в числе живых" представляет смертельную опасность! Для моего города, для прогресса! Для Родины! Для всего человечества!

И для меня лично...

Хочешь безопасности, Ванюша? - Сдохни их! Логика же! Целесообразность же ж! "Мёртвые сраму не имут". И прочих действий... не совершают.

-- Ты знаешь что это?

Я вытащил из кармана небольшую дугообразную железку.

-- Это - холопья гривна. Рабский ошейник. Знак твоего униженного состояния. Орудия говорящего. Моего имущества. Приложить к шее. Вот так сдвинуть. До щелчка. Снять - невозможно. Навечно. Хоть в могилу - а с ним.

Кинул на землю между нами.

-- Возьми. Надень. Сама. Если хочешь. Это твоя последняя "своя воля". Потом - неволя.

Она несколько неуклюже перевернулась, подползла на четвереньках к куску металла. Несколько мгновений рассматривала. Как будто змею ядовитую. Потом уселась на пятки, извечным женским движением мотнула головой, откидывая рассыпающуюся косу, шмыгнула носом и, приложив ошейник к горлу, сдвинула концы. До щелчка. Посидела, глядя в пол. Вскинула измученные глаза:

-- Вот я. Господин.

-- Хорошо.

И вправду - хорошо. "Угорание в бане" со смертельным исходом... нет, не отменяется. Но - откладывается. И ещё - я был прав, предложив Ноготку наше... её участие в сегодняшнем представлении. Заодно и проверим.

-- Вытяни руки. Это - браслеты. Наручники.

Щёлк-щёлк. Великоваты. Сойдёт - маленькие были бы хуже.

-- Зачем? Я и так в воле твоей. Господин.

-- Ты - да. Душой, разумом. Тело твоё - нет. Ты можешь... испугаться. Ненароком. Этого - не надо. У тебя отныне нет иного страха, чем страх перед моим неудовольствием. Мор, глад, трус, трубы небесные, печи адовы... Не страшны тебе. Ты - в лапах "Зверя Лютого". Уже. У тебя отныне нет чести, стыда, совести. Иначе, чем за дела твои передо мной.

Бесстрашна и бесстыдна. А как иначе, если стыд есть страх? Страх перед общественным мнением. Перед друзьями и близкими. Перед собственной совестью, несущей прежнюю этику, былые представления "о добре и зле". Перед сносимыми ошмётками недостроя на пустыре души.

-- Сейчас ты сослужишь мне службу. Телом. Простенькую.

Усталый, чуть презрительный, всё-всё понимающий вздох. "Все вы, мужики...". Мои намерения - просчитаны и согласованы. Сейчас кормой разворачиваться начнёт или на спинку отвалится. Э-эх, девочка... Я же - "Зверь Лютый", я ж "не от мира сего". Кабы меня всегда так легко было просчитать - меня уже давно бы... закопали.

-- Ты. Должна. Не бояться. Понятно?

Слышит. Воспринимает. Во как затряслась. От страха перед чем-то... непонятным, не... непредставляемым.

-- Не трясись. Ты - вещь. Приспособление. Лаптю ношенному даже и перед последним костром - дрожать не положено. Руки на затылок. Встала. Пошла.

Я рывком поднялся. Как-то вспомнилась Саввушкина выучка насчёт "перетекания на коленях".

Забавно: это стало одним из элементов моих боевых тренировок, применяется Артемием при подготовки новиков. Перетечь и встать, перетечь и упасть, перетечь и откатиться.

И, всегда, убить. Врага. Неготового к атаке из этой позиции.

Человек коленопреклонённый - человек смирённый. Смирный, смирившийся, покорный. Выученный беспомощности. "Это ж все знают!". Иного и не ждут. Потому и встречают смерть свою в... в недоумении.

Цена? Что дороже - преклонить колена и увидеть смерть врага или стоять до последнего, видя гибель соратников? Кабы от этого действа вороги мухами дохли - я б отсюда до Иерусалима на коленях сползал.

А вот у девочки навыка нет. Отвела сцепленные запястья на затылок и неуклюже, теряя равновесие, попыталась встать. Поменяй порядок, жертва разврата! Не, не доходит. Пришлось ловить. И нагибать. Как и положено ходить в моих МКС.

Ноготок уже довольно давно сопел за дверями, заждался.

-- Эту? Может... у нас такие... ну... пофигуристее есть.

-- Эту. Веди.

Голая Ростислава только пыхтела, удерживаемая мною за сведённые на затылке застёгнутые запястья, согнутая до уровня моей опущенной руки.

Недлинный зал в подземелье. С двух сторон деревянные дощатые стены. По углам - стойки с счетверёнными скипидарными светильниками с отражателями. Отражатели развёрнуты от нас, под углом в стены. Посередине под потолком - толстая балка. Привязываю к цепочке наручников ремешок, вывожу девушку в середину зала.

-- Стань здесь. Подыми руки.

Привязываю вскинутые руки к потолочной балке.

-- Сейчас ты увидишь... зверей. Если до тебя доберутся... порвут на части.

-- Г-господин... я же... вся твоя... н-не надо меня... в-волкам...

-- Волкам? Х-ха... Волки - дети. Против этих. Ты клялась служить мне? Служи. Ничего не бойся. Просто стой. И держи рот закрытым.

Подручные палача зажигают светильники и откатывают стены. Собранные из деревянных панелей, они легко уходят в стороны. Открывая "зрительные залы" - два симметричных "обезьянника" - пустые помещения, отделённых от коридора толстыми вертикальными железными прутьями.

"Пустые" - от вещей. Но не от людей. В каждом, примерно, по два десятка голых самцов. Нашего биологического вида. Хомнутые... чем-то.

Злые, раздражённые несвоевременной побудкой, ярким светом, отсутствием вчера кормёжки. И возбуждённые зрелищем юной женщины, подвешенной за руки. Абсолютно обнажённой, абсолютно беспомощной, абсолютно... бабой! В метрах четырёх от железных прутьев. Через которые всё видно! Но... не дотянуться. Чуть-чуть.

Вчера в город пришли две группы... контингента. Одна - мятежники из Сарова, другая - шиши из Костромы, взятые Чарджи при умиротворении края.

Первые - убийцы, изменники, фанатики. Вторые - убийцы, насильники, воры. И - их пособники. Разных степеней участия.

Раскалывать их поштучно, выбирая из общей толпы случайным образом - трудоёмко, долго. Но стаи ещё не стабильны, ещё формируются в ходе пересылки. Складывающиеся иерархии пока слабы и конфликтуют между собой. Если спровоцировать столкновение амбиций - будут обиженные. И проявятся лидеры. Стая перестанет выглядеть кучей однородного материала. Станет понятнее, с кем и как Ноготку следует работать в первую очередь. Для большей эффективности.

Вариации выявления того, что Макаренко в Куряже называл "социальным клеем":

"...Бродил по спальням и я, захватив с собою Горьковского в качестве измерительного инструмента. Нам нужно было, хотя бы на глаз, определить первые признаки коллектива, хотя бы в редких местах найти следы социального клея. Горьковский чутко поводил носом в темной спальне и спрашивал:

- А ну? Какая тут компания?...

В некоторых местах мы ощущали и слабые запахи социального клея, но склеивалось вместе не то, что нам было нужно".