Беседы с Майей Никулиной: 15 вечеров - Казарин Юрий Викторович - Страница 147

Только грянула труба

с поднебесья –

и доныне

не отплакалась судьба

на божественной латыни.

Между небом и землей

ходит, плачет, как живая,

к камышиночке сквозной

страшной правдой припадая.

462

5.

…Взошли мои плеяды…

Сафо

Он трудно отходил.

И, говорят,

в последний час за муками своими

не мог припомнить царственное имя

седьмой сестры в созвездии Плеяд.

Познавшего тщету земных трудов,

готового к забвению и свету,

зачем его тревожили приметы

других печалей и других миров.

Ужель душа, спаленная дотла,

последней волей память напрягая,

заботилась, чтоб правда нежилая

желанным словом названа была?

О чем он перед смертью тосковал?

Великий Цезарь, брата провожая,

седьмое имя – Майя, Майя, Майя –

зачем ему вдогонку не назвал?

*     *     *

Судьбу не пытаю. Любви не прошу.

Уже до всего допросилась.

Легко свое бедное тело ношу –

до чистой души обносилась.

До кухонной голой беды дожила.

Тугое поющее горло

огнем опалила, тоской извела,

до чистого голоса стерла.

*     *     *

Г. Ш.

1.

Уж как мы тебя хоронили…

Как время, стояли кругом.

На горькую степь положили,

закрыли небесным рядном.

463

В пустое гнездо опустили,

лицом на недавний восход,

слова и заветы забыли

в надежде, что степь отпоет.

Но враз онемела природа.

И долгое горе навзрыд

сквозь наши остатние годы

и вдовые души летит.

2.

Был живой и молодой

с молодыми и живыми.

А какой он был со мной? –

А такой же, как с другими.

О погоде говорил –

все старухи молодели.

По дороге проходил –

облака над ним редели.

3.

Грешным он был человеком.

Грешным. Живым.

Оттого

мне до скончания века

Будет беда без него.

Будет сухая забота,

в честном пиру – маета,

в теплом дому – непогода,

в долгой степи – теснота.

Если работа – поденка,

если удача – пустяк.

Не наглядеться вдогонку,

не докричаться никак.

Он, как залетное горе,

как разговор в темноту,

как лебединое море –

белое и на лету.

464

4.

Ничего не оставил –

ни примет, ни речей,

никого не ославил –

потому и ничей.

Без названья и срока

никуда, никакой,

перелетной дорогой

прошумел над землей,

как щемящая нота

не для нас и для нас,

просиял, как погода,

обогрел и погас.

5.

А был, как большая дорога –

так явственно виден и слышен.

Как время растащен по крохам.

Как утренний воздух раздышан.

По вдохам, по крикам, по строчкам

как вечное солнце растрачен…

Подружки твои одноночки

до смерти тебя не оплачут…

Привыкли в железных объятьях

спасать соловьиную душу…

Твои собутыльные братья

до смерти беды не осушат.

Молчим на пожизненной тризне,

сжимая сгоревшие губы.

Стоим при тебе, как при жизни,

избранники и однолюбы.

*     *     *

Я пишу ниоткуда, потому что живу нигде,

я забыла твой адрес, но письма еще доходят,

ни жива, ни мертва, не сгорела в лихой беде,

потерялась, как серый солдатик в ночном походе.

465

Моя долгая верность выцвела, как платок,

мое юное горе прошло – и уже не жалко,

я прошла за тобой столько ближних и дальних дорог

зимней птицей, жилицей, ночлежницей и постоялкой.

Рядовую, уже никакую мою беду

непростительно было б вместить в наградные списки –

только в общую землю, под небо, ветлу, звезду,

и уже никогда под строгие обелиски.

Прожила – ты скажешь. Не знаю. Прошли года,

провожала, встречала, жалела, была, сказала,

и останусь нигде, ниоткуда, сейчас, всегда

незаметной подробностью станции и вокзала.

Разговоры со степью

1.

Серая, как песок,

бабка в степи кружит.

– Это какой цветок?

– Синенький, – прошуршит, –

как водяной исток.

Матушке тяжело –

ишь, расцвела не в срок –

с дождичком повезло…

Ох, не пронять дождем

эту сухую стать.

Не обороть умом,

войлок не продышать.

Только врасти травой

в ржавчину, шерсть и мех,

ухнуться с головой

в животворящий цех,

не в молодую страсть –

в непроходимый зной,

и навсегда пропасть

в музыке скобяной.

466

2.

– Где твой глубокий дом,

каменный перевоз,

где ты? –

Кругом, кругом

cтепью насквозь пророс.

– С камешком на уме,

с денежкой за щекой,

где ты? –

Во тьме, во тьме,

в памяти лубяной.

– С белым веслом в руке,

в узкой ладье, ко дну,

где ты? –

В песке, в песке,

вытянувшись в длину.

Всюду –

в ночи, в степи,

в недрах сухой реки.

Не надрывайся, спи,

горло побереги.

Всюду –

кругом, кругом,

в долгой траве, в песке,

в белом известняке,

в омуте меловом.

3.

Птицей бессонной в степи мечусь,

черной землей дышу.

Матушка, не о себе молюсь,

не за себя прошу.

Не отвергай запоздалый крик

ужаса моего.

Не открывай свой несмертный лик,

не убивай его.

467

Если и по тебе хорош,

если повременить

не получается

и убьешь –

дай хоть похоронить.

4.

Цветами его засыпала,

тащила в кромешную тьму…

Ох, матушка, я ли не знала,

как ты потакала ему.

Как ты его статью прельщалась,

как за руки нежно брала,

как ты ему в ноги кидалась,

как жить без него не могла…

И то – догнала, отлюбила,

всосала в себя – не отнять,

ох, матушка, можно ли было

уж так-то его ревновать.

5.

Все горец птичий, все кукушкин лен,

все таволга, да заячья капуста –

нежней, чем тихо, и тесней, чем густо, –

и до, и после, и со всех сторон,

все мятлик, мята –

все шуршит, летает,

все гонит цвет и сыплет семена,

рожает, забывает имена

и дыры допотопные латает.

Все хмель, цикорий, дикая горчица –

потатчица, прощальница, тоска,

знахарка, топяница, сушеница –

трухой в ладони, лесом у виска…

Да чем она, несмертная, сыта,

чем кормится в заботе невеликой –

все донник, журавельник, повилика,

крапива, чернобыльник, лебеда…

468

6.

Узрев какой всесильный знак,

толчку послушное какому,

как будто через мор и мрак

живое бросилось к живому.

Бескрылое – в огонь и вниз,

безумное – еще не больно –

на волчий вой и птичий свист

из колыбели безглагольной,

под грозный плуг, под водослив,

под обжигающее пламя,

сплошной живот перехватив

оборонившими руками,

туда, где точно в свой черед –

над черной пахотой и новью

душа печальная взойдет

и назовет себя любовью.

7.

Укротив высокий дух,

только жаждой беспредельной,

только вытянувшись в слух,

в горло дудки самодельной,

в гуще каменных венцов

и негреющей соломы,

распознав, в конце концов,

утварь брошенного дома,

обратившись в кровь и мел,

перепрев под общей крышей

вместе с теми, кто сгорел,

или в землю, или выше,

только вытянувшись в нить,