Беседы с Майей Никулиной: 15 вечеров - Казарин Юрий Викторович - Страница 144

Покуда мы молчали и твердели,

спеленутые в зыбкой колыбели,

доглиняной, долиственной и тесной,

вы царствовали в мире бессловесном.

Какая вам обида и преграда

в смешных стараньях младшего собрата,

в наивном слове и прекрасной боли

достигнуть вашей создающей воли,

вращающей планеты и пылинки?..

Опять перед лицом слепого танца

стою в пустой короне самозванца

под знаком маски, дудки и волынки…

В «Орлином залете»

Веселая река и щедрые деревья.

Дорог недальних пыль. Костров недолгих дым.

Все сводится к тому, что первые кочевья

шутя избрал творец прообразом твоим.

Случаен караван. Случайный кров непрочен.

Невнятны голоса, протяжны имена.

Ушедшие с утра не возвратятся к ночи.

Оставшиеся их не будут поминать.

Так явственно видны приметы Вавилона,

так близок мерный гул потопа…

 А пока

властители земли спускаются по склонам

на тихий звук струны и запах шашлыка.

И длится долгий пир счастливого избытка,

веселого тряпья и нежного стыда.

Ворота на замке – так вон в кустах калитка

и белая тропа неведомо куда.

442

И длится до утра блаженная усталость,

(смотри – уже заря, уже кричит петух),

и все, чтоб ни одна душа не догадалась,

как ненадежна плоть и беззащитен дух,

что сладок белый день, а ночь черней и слаще,

что краток вечный свет прекрасного лица,

что бесконечно прост трагический образчик

великого пути и горького конца.

*     *     *

Колдующий в торжественных ночах,

творец оттенков, запахов и пятен,

Шопен кустарников и Моцарт голубятен,

как страсть твоя чиста и горяча.

То тайным свистом выманит – пора,

то жарким сентябрем пройдет по склонам,

а вскинет скрипки к плечикам каленым

и так поет, и так томит с утра,

что дом живет воротами на юг,

и встречный мальчик с тихими глазами

уж до того лукав стоит и юн –

вот-вот колчан заблещет за плечами.

И вздрогнет лук.

И мы пойдем сейчас,

сжигая душу и кляня рассудок,

неистовый, наивный шепот дудок

и шелест флейт, растущих возле нас.

*    *     *

На теплый хлеб и кислый виноград

меняю мудрость книжных откровений…

На целый день, на целое мгновенье

мой мир – сентябрь, мой дом – Бахчисарай.

Я знаю участь легкую свою,

мне страсть чужда и зависть незнакома,

и дивно ли, что я не строю дома,

гнезда не вью и песен не пою.

443

Хранит мое случайное жилье

сухой и острый запах нежилого…

И если впрямь вначале было слово,

то, господи, не имя ли мое?

*     *     *

Когда устала страсть

от сладости и боли,

когда судьба сбылась

помимо нашей воли,

печальна и проста,

как заговор негласный,

вечерняя звезда

скатилась и погасла.

И нежный звездный прах,

нашедший наши лица,

стал солью на губах

и пылью на ресницах,

травой взошел вослед,

и люди стали выше,

и различили свет,

пылающий над крышей.

Свободны и легки

от тяжести заплечной…

И плакал каждый встречный

от счастья и тоски.

*     *     *

Прощание. Голос трубы.

Рукою машу через силу –

такая обида, помилуй,

легко ли так сразу забыть…

Такая прекрасная жизнь.

Такое огромное лето.

Такая любовь… Обернись,

уверуй в нее напоследок.

444

Уверуйте, сделайте вид,

что вам хорошо и счастливо,

засмейтесь, замрите на миг

на фоне горы и залива.

И пусть я пройдусь под конец

на этих веселых поминках

под стоны трубы и волынки,

зубами зажав бубенец.

Как будто я снова люблю

и небо, и дальние дали,

как будто я вас веселю,

а вы и взаправду не знали,

что это фотограф-мастак

услышал отбой за горами

и сделал сознательно так,

чтоб я получилась не с вами.

Севастополь

1.

Вот только тут, где рядом хлябь и твердь,

где соль морей съедает пыль земную,

где об руку идут любовь и смерть,

не в силах обогнать одна другую,

вот тут и ставить эти города,

не помнящие времени и срока,

и легкие счастливые суда

причаливать у отчего порога.

Вон посмотри – весь в пене и росе,

густой толпой, горланящей и пестрой,

седой отяжелевший Одиссей

несет непросыхающие весла.

Вот он идет по выбитой тропе,

веселый царь без трона и наследства,

рискнувший заглянуть в лицо судьбе

и на нее вовек не наглядеться.

О эта страсть, терзающая грудь –

земля и море, встречи и утраты,

445

последний дом, и бесконечный путь,

и белый берег, низкий и покатый.

Светло тебе, оставленный, сиять

и сладко сниться странникам немилым…

Земля моя, кормилица моя,

какой печалью ты меня вскормила?..

2.

Попробуй оторви меня теперь

от этих бухт в сиянии и пене,

от августовских выжженных степей,

от моряков, погибших в Эльтигене,

от обелисков с жестяной звездой…

Ох, сколько их над миром засветилось…

Так время развело, что ни вдовой,

ни дочерью – никем не доводилась.

Так годы развели и расстоянья.

Но с каждым часом горше и честней

наследую великое страданье

от горя почерневших матерей.

И тоже признаю простую власть

большой земли с полями и морями –

И горсть зажать, лицом в нее упасть,

уйти в нее – цвела б она над нами.

Наследую последние права

любить ее, покуда хватит силы,

и матерью ту землю называть,

где отчий дом и братские могилы.

3.

Чего он ждет, святая простота,

зачем он ночью ходит по проселку,

зачем поверх лилового куста

глядит, как птица, пристально и долго?

Он гол и светел, как февральский сад,

он весь в огне, в жару, на солнцепеке,

как будто чей-то промысел жестокий

его тоской сжигает невпопад,

не в силах отрешиться и забыть…

446

Грохочет вал отпрянувшей судьбы,

и ласточки, изогнутые громом,

уже кричат и кружатся над домом.

А молодость, как крымская дорога

среди полыни и сухого дрока,

прохладны горы, море далеко,

и кажется – совсем еще немного –

прольются мед, вино и молоко,

над желтой степью встанет царский город,

тяжелый парус вздрогнет над Босфором

и поплывет, над бездной накреняясь,

и молодости черная напасть

погонит нас дорогой роковой

за белой одиссеевой кормой.

Большое солнце блещет на весле,

попутный ветер обрывает снасти,

и ночью прижимают нас к земле

почти кровосмесительные страсти.

*     *     *

Вытянули рученьки по швам.

Положили в тот печальный ряд,

где, согласно ранам и годам,

мальчики убитые лежат.

Скользко мне заступницей дрожать

возле колыбелей и могил –

как бы ты души не отлежал,

ноженьки б свои не застудил.

Пахнет неожиданной весной.

У тебя земля под головой.

Первые черемухи в слезах.

На губах земля и на глазах…

Птица засвистела не дыша.

Сыплется каленая хвоя…

До чего сегодня хороша

вечная соперница моя…

447

*     *     *

Экое дело –

нам на беду

птица запела

в голом саду.

В перышках редких

трепет живой

с розовой ветки

вниз головой.

Жалкого праха

теплый комок,

ласковой птахи

вечный урок.

Что же ты вперил

очи в нее,

словно поверил

в сердце свое?

Водишь руками –

крыша, окно,

дерево камень, –

точно, оно.

Дерево, камень,

истина, дом…

Маленький ангел

с пестрым крылом.