Беседы с Майей Никулиной: 15 вечеров - Казарин Юрий Викторович - Страница 140

интонацией, голосом.

Перестояло лето. Задубело.

Замучилось в крахмальной лебеде.

Уже стрекозы сохнут в борозде.

Уже душа от счастья отупела.

И уходи. И все. И слава богу.

И северок продует пустоту,

И застучат колеса на мосту,

И время выгнет легкую дорогу.

Заблещут кони темно-рыжей масти,

Тележный дух забродит по лесам.

Заплачет осень. И усталый мастер

Приценится к соседним небесам.

Поэт,  как  земное  время,  постоянно  переживает  чересполосицу  и

смену ментальных сезонов, времен – циклов души. Он умирает от люб-

ви  –  и  воскресает  от  новой.  Поэт  никогда  не  устает,  если  ему  не  пи-

шется  –  значит,  это  перемена  погоды  и  времени  года  души,  значит,  он

«присматривается» к новым, соседним небесам (чаще – у истинного по-

эта – все выше, сквозь семь или девять, или сто слоев неба). «Душа от

счастья отупела» – жди грозных перемен. «И уходи. И все. И слава богу…

И время выгнет легкую дорогу…», – новую, обновленную, неизведанную

дорогу, – по Блоку – путь, который и состоит из таких обновленных дорог.

Сервилизм начисто чужд поэту. Невозможно представить Майю Ни-

кулину,  сочиняющую стихи. Сочинительство и есть сервилизм (в широ-

ком смысле): значит, сочинитель рассчитывает на удачу, на успех, коли

он со-чиняет, под-чиняет и затем от-чиняет (а то и по-чиняет) текст для

толпы, толпе – от себя, любимого. Стихотворческий сервилизм – явление

не  поэтическое,  а  чисто  социальное,  литературное:  стихотворное  при-

служивание («служение»!), «шнырение» (от лагерного «шнырь» – хмырь

на подхвате, «шестой номер», «шестерка» и ниже), социально-политиче-

ская рефлексия (выражусь покрасивее) могут проявляться и в бытовой,

и  в  эстетической,  и  в  политической,  и  в  литературной  сферах  с  одной

424

и  той  же  целью:  удовлетворение  моральных  и  материальных  амбиций.

Майя Никулина абсолютно неамбициозна и тотально скромна. Помню,

как она сопротивлялась, отказывалась от записи с ней наших разговоров,

точнее, ее монологов (а получилось очень интересно: История литерату-

ры от Майи Никулиной; История русской поэзии от Майи Никулиной;

История России от Майи Никулиной; История Урала от Майи Никулиной

и т. д. Еще ряд «Историй» более узкого характера и масштаба). Мы рабо-

тали с ней месяца 2–2,5. Это было для меня самое напряженное и счаст-

ливое время – чистых двое суток звучания голоса Майи! Ее невероятная

эрудиция, необъемный кругозор, мудрость – завораживали меня и моих

помощников. Самые светлые 48 часов 2010 года…

В один из сеансов записи, когда Майя Петровна рассказывала о сво-

ем доме, о наших общих друзьях и знакомых, я вдруг впал в странное

состояние,  если  не  дежавю,  то  в  явно  ощутимое  движение  времени  –

во  «всевременье»:  я  смотрел  в  светлые  улыбающиеся  глаза  Майи  Ни-

кулиной  и  видел  зимнюю  ночь  начала  80-х.  Стояли  страшные  морозы

и невероятно густозвездные небеса. Мы сидели в кухне. Напиток исся-

кал, а разговору не было конца. Я вызвался сбегать. Не одеваясь, выско-

чил в чистый спирт нашей уральской стужи – и осознал, что не добегу

так, в пиджачке – зазноблюсь, заколею. Встал под балкон и прокричал:

«Майя! Майя! Майя!» Она поняла все без слов и сбросила с балкона мое

пальто, смахивающее на серую солдатскую шинелишку времен Великой,

Первой мировой войны. Пальто взлетело (как мне показалось – вверх),

расправилось, распахнулось – и начало медленно парить, опускаясь с не-

бес на мою заснеженную землю. Я смотрел на него, задрав голову – вдруг

ахнул: распахнувшаяся шинель моя на фоне густых и ярких звезд являла

собой очертания России – длинной от запада на восток и широкой с се-

вера на юг. Я обомлел: то ли Россия надвигалась, шла ко мне медленно и

величаво – прямо с небес, то ли я летел ей навстречу – в небо, откуда она

так важно опускалась. Часто вижу все это во сне и просыпаюсь от своего

крика «Майя!».

Мы часто говорим с Майей Никулиной о том, что жить нужно в де-

ревне (что я и делаю вот уже 3 года, деля неделю пополам – на город и

на Каменку). И здесь, особенно к зиме и зимой часто вспоминаю Майю и

звездное небо. Стужу и теплые глаза ее. Вот ей стихи.

Майе Никулиной

Зима в деревне холоднее:

В сугробах бездна, леденея,

Сухим огнем отражена.

Какая близкая она.

425

Живу в деревне – прямо в небе,

О Боге думаю, о хлебе.

И ангелы средь бела дня

С рябины смотрят на меня.

Все,  что  сделано  Майей  Никулиной,  значительно.  Весомо.  Всегда

чувствуешь и ощущаешь массу, энергию и значимость того, что сдела-

но поэтом. Другой вопрос, почему социальное время не принимает это

в себя все и сразу. Георгий Оболдуев, Аркадий Штейнберг, Юрий Белаш

да и совсем молодые и ушедшие рано Денис Новиков (поэт драгоценный)

и др., может быть, и не дождутся признания всеобщего – иные време-

на, иные способы чтения – просматривания с монитора и на мониторе.

Уверен, что каждый будет прочитан. Уверен, что стихи Майи Никулиной

рано или поздно будут приняты страной. Когда?..

Поэзия Майи Никулиной не современна. Современный – значит, на-

пичканный актуальной лексикой и стилистикой (жаргонизмы, вульгариз-

мы, матизмы, термины, лексика «третьего языка» (объединенного жарго-

на общего, молодежного и уголовного), – словом, все, что есть сегодня

в  стихах  постмодернистов,  иронистов  и  охальников  (Иртеньева,  Киби-

рова,  московской  стихотворческой  молодежи  и  покойного  Бродского,

норовившего оживить стихотворение лексикой «редкой», просторечной,

«народной» – «сочной», «актуальной», – вульгарной, то бишь пошлой).

Несовременный – значит, на все времена. Поэзия Майи Никулиной

в языковом отношении одновременно и экономна, и широка: преоблада-

ют опорные, базовые, ключевые слова, общеупотребительные, которые

обрастают именами (вот откуда название второй книги «Имена»); слово

Никулиной – это имя земли, имя души, имя неба, имя любви, имя смер-

ти, имя травы, имя моря, имя человека и зверя, имя корабля и дома, сада,

имена стихий, имя судьбы. Поэтическое имя Майи Никулиной – это знак

языка, речи, жизни, культуры и словесности, причем знак трехфункцио-

нальный: одновременно индексирующий (называющий и организующий

вокруг себя ряд имен), символический (образный, экспрессивный, кон-

нотативный) и иконический (запечатлевающий предмет навсегда). По-

этическое имя в стихах Майи Никулиной – это, что очень важно, знак

энергетический и светопорождающий. Поэтому смысл такого имени без-

мерен.

Темна душа. Но истина проста –

Сядь на траву, дыши ребенку в темя,

И свяжется разорванное время,

И вещи встанут на свои места.

426

И ты поймешь тоску оленьих глаз

И горечь осенеющей долины…

Но зрячий виноград так долго смотрит

В спину,

Что точно видит все вокруг и после нас.

Стихотворение  гениальное.  Шедевр.  И  одновременно  больше  и

меньше, чем шедевр: оно как сам воздух, земля и жизнь, оно нерукот-

ворно, оно естественно и природно. И если виноград долго смотрит тебе

в спину и видит все, что будет после тебя, то и длина двух последних

строк вытягивается душой и воздухом – до предела.

Душа, трава, ребенок, время, вещь, оленьи глаза (всего оленя из-за

очей  его  не  видно!),  горечь  осеннего  воздуха,  долина,  глаза  и  взгляд –

взор винограда – вот мир, вот вечность, в которых мы лишь преходящая,

но теплая, горячая, страстная и любящая часть.

Думаю,  что  главное  в  поэте,  в  его  таланте  –  интенция.  Интенция