Беседы с Майей Никулиной: 15 вечеров - Казарин Юрий Викторович - Страница 126

Никулиной. Время – последняя треть XX века.

Дом Майи Никулиной – это двухкомнатная квартира в здании «ста-

линской постройки» на ул. Декабристов. Домище – как казалось тогда:

буквой  П  с  «перекладиной»  на  восток;  вход  во  двор  с  юга  и  с  севера,

и с востока – через арку, выходя из которой со двора, можно было попасть

(особенно  в  нетрезвом  состоянии  и  в  темноте)  в  какие-то  колючие  ку-

сты, обдиравшие своими ветками мое лицо не однажды. На север – парк

Павлика Морозова, с гипсовым памятником герою-пионеру, с двойным

сквером, со скамейками (тогда, в 70–80-х все будет разрушено, разлома-

но  и  растоптано),  с  ажурной  телевышкой  за  забором  (темно-зеленым),

упиравшимся почти в ворота, выводившие на ул. Луначарского: налево

долгое здание телестудии и за ними гастрономчик «Четырка» (Майино

словцо), т. е. № 14, куда часто бегали за тем, что утоляет жажду. Онтоло-

гическую жажду.

Квартира  была  небольшая,  но  с  высокими  потолками,  большими

светлыми  окнами  (как  тогда  казалось),  с  балкончиком,  с  которого  мы

иногда (Саша Калужский, поэт и флибустьер, ныне американец, и Саша

Верников, Верникеш, Кельт, абсолютный гений и шалопай) поливали про-

хожих водичкой с высокого этажа. В дальней комнате всегда кто-то был

(отец, мама Майи Никулиной, а позднее дочь Мария, красавица, умница

с безусловным витальным талантом, философ, но с норовом серьезным,

редким – адская смесь характеров отца – поэта и путешественника Вла-

димира Кочкаренко и матери – Маий Никулиной, поэта, дворянки, пахаря

великого, труженицы редкой). Комнаты были смежными. По праздникам

сидели в ближней за большим столом (я обычно, первое время, помалки-

вал и рвал глаза, переводя их с Майи на книги (их было много – редких и

красивых) и обратно). Большее же время проводили на кухне, располагав-

шейся влево от коридорчика прихожей, в которой мне постоянно падали

376

на голову стихи – именно сваливались на меня, как шапки зимние с полки

для головных уборов. Обитали мы в кухне, но запаха кухни не помню:

не было ни чада, ни грома кастрюль, зато стоял аромат трав и приправ,

относивший, уносивший мозги к югу, на юг, поближе к Греции и Крыму.

Хозяйка  поспевала  всюду:  обихаживала  и  лечила  родных  (в  даль-

ней, «северной», комнате), укладывала самых слабых из нас в «южной»,

сидела-стояла-готовила-слушала-говорила-что-то записывала на клочках

бумаги-оглядывала всех и каждого-кормила-поила-встречала-успокаива-

ла-давала советы-провожала (никогда не видел, чтобы выпроваживала)-

слушала наши речи, стихи – редко сама моногологизировала, очень ред-

ко, – одним словом, жила и наблюдала жизнь.

Однако между домом Майи Никулина и первой встречей с ней в уни-

верситете  было  еще  одно  знакомство:  Майя  Никулина  тогда  руководи-

ла литературным объединением завода «Уралэлектроаппарат», куда я и

приехал однажды (на Эльмаш, который был явным младшим братишкой

Уралмаша, моей «малой родины», где я имел счастье родиться и жить до

службы в армии), – приехал с женой, молодой и красивой, ревновавшей

меня и к Майе, и к стихам, и к черту лысому. Именно там, в Никулинском

литобъединении  я  наново  познакомился  с  однофакультетниками  Вик-

тором  Смирновым,  очень  самобытным  поэтом;  Андреем  Танцыревым

( тогда – Сафоновым), поэтом европейского склада; Александром Койно-

вым, талантливым поэтом и рассказчиком; Анатолием Фоминым, поэтом

и ученым; Евгением Касимовым (мой старый знакомец, ставший другом

на долгие годы – и опять благодаря Майе), ярким человеком, одаренным

буквально во всем, эрудитом, талантливым прозаиком-рассказчиком, по-

этом, знавшим иную музыку, и др.

В то время я почему-то страстно хотел, жаждал издать свою книгу.

Однажды зимой мы все вместе шагали от ДК Электротяжмаша к трам-

вайной остановке, и я, смущаясь до слез, заикаясь (тогда я еще крепко

заикался)  и  сгорая  от  стыда,  обратился  к  Майе  Никулиной  с  косвен-

ной  просьбой-непросьбой,  с  намеком,  что  ли:  как  бы,  мол,  мне  издать

книжку-то  стихов-то  моих-то?..  Ответ  Майи  был  скор,  внезапен,  даже

и категоричен: издать трудно, но, видимо, можно. Но! Юра, ты о таком

издании будешь жалеть всю жизнь… Тогда я смутно представлял себе –

почему буду жалеть. Но через месяц-другой понял: стихи слабые. Рано.

Майя была права. Первая книга моя вышла тогда, когда мне было почти

36, в 1991 г. Книга большая, состоящая из трех книжек, страниц на 240,

за  которую  мне  не  стыдно  до  сих  пор.  (15  лет  я  жил,  как  и  многие  из

нас, со спокойной уверенностью в том, что в СССР моя книга не выйдет

никогда, – перестройка «помогла» – и одну книжку в  государственном

377

издательстве мне все-таки выпустить удалось – не без помощи М. Нику-

линой, С. Марченко и Е. Зашихина, в те поры главного редактора Средне-

Уральского книжного издательства).

Кухня Майи Никулиной – это академия культуры, философии, исто-

рии, языкознания и художественной словесности. Академия, работавшая

по типу академий древнегреческих: учителя и ученики общаются, взаи-

мообучаются и взаимовоспитываются (в поэзии учеников нет – есть учи-

теля, живые и вечно живые: живая Майя, не уча, научила меня, показала

мне – своим примером, – каким должен быть поэт в жизни и в литерату-

ре; а вот в поэзии – думай, мучайся и расти, дорастай сам). Майя Нику-

лина была образцом человека чести, культуры, литературы и поэзии. Без

преувеличений: никогда и нигде я не встречал такого, как Майя, человека

и поэта: честного, достойного, мудрого, гениального во всем. Кухня не

была  кухней.  Кухня  была  островом  везения  для  десятков  талантливых

людей, – островом русской культуры. Все здесь было просто и прямо –

по-дворянски,  по-крестьянски,  по-русски:  никто  не  был  любимчиком,

хотя любимцы были – и это нормально. (Позволю себе в этой главе пока-

зывать время от времени свои стихи, написанные в разные годы и посвя-

щенные Майе Никулиной: в них, как мне кажется, есть воздух Академии

Словесности Майи Никулиной, есть дух поэтической свободы дома на

Декабристов, есть вещество любви – любви к Майе, к России, к русской

поэзии, к русскому способу жить, любить и умирать.)

Майе Никулиной

На тесной кухне с газовой плитой

Мы хорошо о жизни говорили.

И мы, бывало, время торопили

Под лампочкой бесстыдно-золотой.

Пока декабрь и в горле горячо –

Особенно с утра, когда по-детски

Хозяйка поглядит через плечо,

Отмахивая с неба занавески.

И вваливалось снежное окно,

Под стать не шатуну, а мужичине,

Такому до апреля все равно –

Что в пиджаке, что в чертовой овчине.

Когда от счастья зябко и светло

И ест глаза тропинка вдоль забора

За сладкое пайковое тепло

Свободного, как воздух, разговора.

378

Когда смеется самый молодой,

Веселый и голодный спозаранку,

Целуя в лоб горячую буханку

На тесной кухне с газовой плитой.

Дом Майи Никулиной – это воздушный столп свободы. И дышалось

в нем – вверх. (Не стоит забывать, какие тогда были времена: однажды

я забыл, оставил в университетской аудитории, в парте, выпуск «Роман-

газеты» с солженицынским «Иваном Денисовичем»; ну, думаю, все – от-

учился, выгонят точно (книга была запрещена, да и Диму Воронкова, по-

эта и барда, жалко – его журнальчик), отчислят или втихую, или с шумом,

с собраниями комсомола и коллектива, с волчьим билетом, – вот отку-

да «сладкое пайковое тепло свободного, как воздух, разговора»; ничего,

прилетел в универ в 6 утра, вошел в здание первым, взлетел на четвер-