Карфаген смеется - Муркок Майкл Джон - Страница 163

Один из немногих голливудских иудеев, которых я счел вульгарными, приехал из Киева. Я сразу его разгадал. Мы видели таких Селзников[323] на Подоле, они расхаживали в ярких костюмах, демонстрировали кольца и золотые цепочки для часов, курили огромные сигары, выставляя напоказ богатство. Неудивительно, что иногда простые городские жители выступали против них. Селзник хвастался мне, что в 1917 году послал царю телеграмму. Он вспоминал о своей жестокой шутке, развалившись среди бархата и атласа в гостиной Клары Боу, куда нас с миссис Корнелиус (для разнообразия без Хевера) пригласили на чай. Мисс Боу оказалась радушной и заботливой хозяйкой.

— Понимаете, я узнал, что царь отрекся. Таки я себе думаю, какого же черта? Я пошлю ему телеграмму. И знаете, что я ему написал? Вы и ваша полиция нехорошо со мной обходились, когда я был мальчиком в Киеве. И вот–таки я и многие мои люди приехали в Америку. И мы хорошо здесь живем. Теперь мне и говорят, что вы без работы. Про ваших казаков даже не буду вспоминать. Готов предложить вам роль в кино. Назначьте себе зарплату. Ответ за мой счет. Привет семье.

Многие сочли это забавным. Я — нет. Я извинился и ушел.

Малыш Корнелиус часто спрашивает меня о доме Херста[324]. Его не закончили в 1924 году, и очень немногие видели, что там делалось. Херст постоянно вносил изменения в проект, добавляя новые флигели прежде, чем достраивали предшествующие. Позже меня пригласили в его «Волшебный замок» вместе со множеством скучных промышленников, инженеров и редакторов. Мэрион Дэвис[325] была очаровательна. Херст напоминал Цеппелина, говорил он негромким, птичьим голоском и почти не обращал внимания на окружающий мир — даже на тот, который он сам построил. У Херста никому не позволяли пить алкоголь, но многие киношники тайком нюхали кокаин. Конечно, к тому времени у меня появились превосходные поставщики. В определенных кругах о человеке судили по качеству порошка — точно так же, как о французском дворянине судили по качеству его винного погреба. Mir ist warm. Vifl iz der zeyger?[326] Куда более волнующей стала для меня встреча со старым южным джентльменом, тем великим гением, который напоминал солдата, а не шоумена, первым правителем призрачного города, Дэвидом У. Гриффитом. Оказалось, он находился на студии «Ласки», когда мы с Хевером привезли туда миссис Корнелиус, чтобы устроить кинопробы.

Я едва мог говорить. Я встретился с величайшим деятелем культуры двадцатого века, с единственным человеком, который по–настоящему заслуживал имени Kinomeyster[327]. Я бормотал, как крестьянин, призванный с поля, чтобы поприветствовать могущественного правителя. Гриффит был добр и учтив, он приложил к уху ладонь, чтобы расслышать мои слова. Миссис Корнелиус спасла меня.

— Он думат, шо у вас кошачьи усы, — сказала она моему герою. — Если п’зволите ему продолжать, то узнате, шо солнце светит прям на вашу…

От ужаса я с трудом сумел выкрикнуть единственное слово:

— Голову!

Вот и все, что я сказал единственному человеку на Земле, труды которого действительно изменили всю мою жизнь. Наверное, он искал работу на студии. По его манерам и внешнему виду никак нельзя было догадаться, что Гриффит остался совсем без средств. Истинный гений, от природы наделенный глубоким пониманием человеческой натуры и способностью проникать в суть политических явлений, теперь униженно пожимал руки иммигрантам, которым сам же помог добиться успеха в этом идиллическом мире грез. Я вел себя слишком глупо. Я до сих пор себя в этом виню. Миссис Корнелиус очень нравилась киношникам. Они считали ее эксцентричной английской аристократкой. Все знали, что истинные английские аристократы могли вести себя как paskudnick’и — они очень грубо выражались. Вот и все, что услышал автор «Рождения нации»: «Голову!» И хотя миссис Корнелиус прекрасно провела пробы, результат которых позднее показали на огромном экране, я никак не мог совладать с унынием. Я постоянно возвращался к этой встрече, проигрывал ее в уме, думая, каким образом следовало произвести впечатление на Гриффита, как за считаные секунды объяснить, что перед ним стоял человек, до конца понявший весь скрытый смысл его экранного послания.

Встреча с Валентино в его грандиозном особняке разочаровала меня. Думаю, он считал меня конкурентом. У него были манеры неаполитанской шлюхи и вкус миланского сутенера. Я до сих пор помню огромные автопортреты и ветхие собрания ржавеющих мечей и доспехов. Я старался вести себя как можно вежливее, даже посоветовал, как ему расширить свой диапазон с учетом врожденных ограничений. Я с радостью покинул его дом. Там все производило гнетущее впечатление. Валентино окружала аура самоубийства. Многие лорды и леди в столице кино ничем не напоминали испорченных, безумных, напуганных существ, о которых часто писали в прессе. Многие были наделены самообладанием, юмором и добротой. Несомненно, рассказы об элите Голливуда, описание оргий в бассейнах и извращений на лужайках особняков скорее отражали тайные желания простонародья, а не обычные обстоятельства жизни людей, которым завидовала публика.

Эсме уже в пути! Телеграмма это подтверждала. Она ехала ко мне. Сожаление, которое я чувствовал после встречи с Гриффитом, быстро исчезло. Я готовился снова сжать в объятиях свою маленькую возлюбленную. Я водил машину по белой извилистой дороге посреди каньона, ведущего к любимому новому дому, я разгонял легкий «пежо» почти до предела, наслаждаясь скоростью. Я осматривал сады, фруктовые рощи в широких долинах, мирные замкнутые поселения вроде Пасадены, сонные сельскохозяйственные городки вроде Сан–Фернандо. Вокруг Голливуда располагались виноградники, которые когда–нибудь дадут вино, не уступающее европейскому. Первые черенки были доставлены из Бордо и Бургундии, они превосходно росли в этом дивном климате. Переселенцы, прибывавшие из Европы, с Востока и Среднего Запада, также здоровели и расцветали. Лучшие люди здесь были молоды и крепки, как вино. Они мечтали построить Утопию. Это была наша общая мечта. И я собирался ее осуществить.

Только однажды я подумал о том, чтобы покинуть свой новый дом и сбежать обратно в Европу с Эсме. Это был просто нелепый случай. Однажды утром я принял предложение белокурой актрисы Астрид Нильсен и согласился поехать с ней на машине в Анахайм. Тогда говорили, что она соперница Свэнсон, способная исполнять современные, рискованные роли. Она слышала о хорошем ресторане неподалеку от нашего городка и настаивала, что туда стоит прокатиться. Я был счастлив провести день–другой с симпатичной девушкой (я больше не собирался связываться с такими, как Мейбл и Этель) и поэтому согласился. Мы выехали довольно рано и помчались по пыльным грунтовым дорогам вдоль бесконечных искусственно орошаемых полей; иногда нам попадались сельские дома или магазины, чистые современные деревни, с виду практически неотличимые друг от друга: с деревянной церковью, рядами деревьев, кафе. Уже смеркалось, когда Астрид указала направо. У нее были чудесные мягкие руки и плечи. Ее лицо с широкими скулами казалось почти славянским. Я увидел желтые и красные огни, вывеску придорожной закусочной, но, когда заглушил двигатель, меня поразило странное название заведения.

— Что там написано? — спросил я. — И что это значит?

— Суши–бар «Леди Корохото». Это японская еда. Поблизости много японцев. Думаю, это место должно понравиться чужестранным дьяволам. Ты когда–нибудь ел такие штуки?

— Разве ты не знаешь, что русские — заклятые враги Японии?

Я был удивлен и чувствовал, что она сознательно поставила меня в неловкое положение. Теперь мне, однако, не оставалось ничего иного, кроме как припарковать автомобиль и проводить Астрид по лестнице к веранде здания, которое до недавнего времени было большим длинным сельским домом. Теперь его покрасили в черный и красный цвета, поставили шелковые ширмы, чтобы прикрыть окна, и повесили какие–то рисунки, насколько я понял, для того, чтобы посетители почувствовали себя снова на родине, в старом Нагасаки. Нас приветствовала улыбчивая коротко стриженная девушка в обтягивающем платье. Мы вошли в совершенно обычный ресторан, с обычными столами и стульями и длинной стойкой, занимавшей всю левую стену. Нас окружали приглушенные цвета, раскрашенные ширмы, подсвеченные сзади, — но ничего особенно необычного я не заметил.