Карфаген смеется - Муркок Майкл Джон - Страница 156

Большой Лос–Анджелес ныне занимает четыре тысячи квадратных миль; прежние дома из самана и дерева теперь растворились среди небоскребов, выстроенных по образцам гасиенд шестнадцатого столетия; сверкающая гипсовая отделка прикрыта огромными пальмами, привезенными из Африки и Австралии. Этот город — поистине Zukunft Kaiserstadt Imperye Yishov fun tsukunft![290] Город–император будущего. В сердце его история растворяется, преображается и меняется. Сердце Лос–Анджелеса — не в прохладном спокойствии двадцатипятиэтажного здания муниципалитета, роскошного строения из белого бетона, не на территории Янг–Ha, заставе карфагенских метисов, разрушенной во время междоусобных войн католических солдат–священников; не в смоляных ямах или обсерваториях, не в музеях и университетах; даже не в фантастических культах, которые превращают реальный мир в сферу, заполненную ртутью. Сердце Большого Лос–Анджелеса там, где Вайн–стрит пересекает Голливудский бульвар, в обычном скоплении бизнесцентров, магазинов и кинотеатров. В молодости я воображал, что этот перекресток и окружающее пространство заполняли римские центурионы, испанские религиозные процессии, караваны индийских слонов с огромными слоновьими седлами, над которыми развевались облака разноцветных шелков; армии норманнов и англосаксов, Екатерины Великой, Бисмарка и Наполеона; парижские толпы 1793 года и буйные казаки Стеньки Разина; королевская процессия первого императора династии Мин; ковбои и индейцы; космическая полиция… Недостаток достоверности — важнейшее свойство плавильного котла Америки. Это было смешение времен и культур. Миллионы образов напоминали бесчисленные грани какого–то сверкающего драгоценного камня. Желтые и красные вагоны приезжали и уезжали, исполненные поразительной самоуверенности; электрические и телефонные линии, опутавшие Голливуд, уже сплелись в сложные узоры. Бледные таитянские пальмы покачивались под дуновением легкого бриза вместе с кипарисами древней Иордании, дубами Англии и тополями Роны; все краски в туманных отсветах казались поблекшими. Это освещение придавало окружающим холмам волшебный вид, они как будто дрожали. Казалось, стоит нам переступить какую–то невидимую границу — и мы окажемся в другом месте и в другом времени, а Голливуд исчезнет: шепот в небесах, слабый аромат кофе, красок и свежей древесины. И прежде всего — свобода. Этот город — прекрасная модель моего flitshtot[291], моей надежды. Великому Лос–Анджелесу все пляжные городки казались веселыми акробатами, призванными развлекать повелителя; исключение составлял лишь Лонг–Бич, обидчивый трудолюбивый царедворец, вечно предсказывающий воображаемое будущее столицы.

Миссис Корнелиус, Мейбл, Этель, Гарри Хоуп и я (наш бруклинский индеец сгинул в каком–то безымянном заведении) теперь попали в мир движущихся насосов и грохочущих буровых установок, мир кружащихся каруселей, мир хулиганов и шумных толп; но нас все это не волновало. Нас окружали спокойные пейзажи, напоминавшие о детстве, и мы, как всегда, чувствовали, что вернулись домой. Теперь я старался не подводить миссис Корнелиус. Я выкладывался как мог. Ни один казацкий офицер никогда не говорил так яростно и взволнованно, сопровождая свою речь столь значительными жестами. Я кричал, обращаясь к невидимым большевистским ордам: «Назад, трусы! Богом, царем и Святой Русью клянусь, что отомщу некоторым из вас и отправлю вас на тот Последний суд, где вас будут судить и осудят за преступления те силы, которые превыше меня!» Потом меня спасала миссис Корнелиус, облаченная в тунику цвета хаки и колготки; после разговора со мной она понимала, что дело, которому она служит, — неправое, жестокое и губительное. Она чудесно подыгрывала мне, действуя отважно и решительно. Если бы Сесил Б. Демилль оказался в зале, то он, возможно, тотчас предложил бы нам контракты. Я по привычке огляделся, надеясь увидеть Джона Хевера на его обычном месте. Но Хевер покинул нас. Цветов за кулисы больше не приносили.

Тем вечером, перед нашим заключительным выходом, миссис Корнелиус находилась в приподнятом настроении. Она оценила мои старания. Она сказала, что я могу быть просто чудесным, когда захочу. Она надеялась, что я перестану выставлять себя дураком и, возможно, еще раз попытаю удачи в театрах на Восточном побережье. Мы могли начать в Атлантик–Сити. Я напомнил ей, что скоро могу сесть за стол инженера, но пообещал не покидать труппу без предупреждения. Мы услышали наше музыкальное вступление и, танцуя, выскочили на сцену, начиная первый номер — «Дьявол прибыл в Россию, и дьявол взмахнул флагом» под музыку «Попарно вошли звери»1. Мы вновь очаровали аудиторию. Мы знали, что находились, как говорится, на взлете. Только когда Этель на фортепьяно начала наигрывать финал, «Молот и Серп не смогут сокрушить и погубить наши сердца» на мотив «Маршем через Джорджию», я вновь огляделся в поисках Хевера, но вместо него увидел в дальней части зала пятерых клансменов в капюшонах. Во рту у меня сразу пересохло. Я с трудом прохрипел последние строки. Ноги задрожали, а в живот как будто воткнули нож. Миссис Корнелиус забеспокоилась.

— Ка’ого черта это значит? — прошептала она.

Когда зрители засвистели, затопали и зашумели, пять клансменов начали аплодировать. Они хлопали ритмично, чуть медленнее, чем прочие зрители; они продолжали аплодировать, понемногу наращивая скорость, пока один из них не поднял над головой сжатую в кулак руку. «Смерть троим! Смерть еврею, японцу и иезуиту! Смерть иноверцам!» Я решил, что они тотчас бросятся на сцену и попытаются схватить меня. Поначалу мне пришло в голову, что Каллахан меня предал. А теперь, если они не играли со мной в кошки–мышки, я склонен поверить, что видел истинных борцов, Klansmen Alte Kämpfer[292] [293], которые все еще цеплялись за идеалы Umzikhtbar Imperye[294]. Нас дважды вызывали на поклоны, чего прежде никогда не случалось. Мы кланялись и махали руками. С моего лица не сходила идиотская усмешка. Когда мы вышли в третий раз, рыцари ку–клукс–клана исчезли, и зрители покидали маленький зал.

— Надеюсь, эти ублюдки не часто та’ое устраиват. — Миссис Корнелиус отпустила мою руку. — Они могли разнести эт’ чертов сарай.

У меня были собственные причины желать, чтобы зрители поскорее убрались. В раздевалке миссис Корнелиус заставила меня выпить стакан отвратительного мексиканского бренди.

— Ты вспотел, как свиння! Ко’о напугался на сей раз? Этих тупых пидоров в ночных рубашках? ’росто детишки–переростки буянят. — Она засмеялась. — Ты ж не думал, шо это реальные призраки, а? — Миссис Корнелиус плеснула мне в стакан еще немного темно–коричневой жидкости.

Начав выпивать прямо в гримерке, мы быстро набрались, как в давние времена на «Рио–Крузе». Мы пели песни кокни, которые она по–настоящему любила и которые по большей части не пользовались популярностью в Америке. Она сказала, что «почти п’жалела», когда Ленин умер.

— Не дивлясь, шо он так быстро свалился. Он был просто одержим работой. — Миссис Корнелиус усмехнулась. — И со’сем не думал о людях. Надо признаться, и мой Леон совсем та’ой же, но, клянусь, он справится лучше, если ему дадут шанс. Хоть это ’ряд ли, ведь он же жид.

Ее пророчество оказалось удивительно верным. За десять лет Сталин убрал из своего правящего комитета всех евреев. Грузины всегда возвращаются к корням. Нас не удастся обмануть так легко, как этих московских интеллектуалов. Я напомнил миссис Корнелиус, что не испытываю ни малейшего сочувствия к большевикам. Все они просто злобные серийные убийцы. Одурманенные наркотиками безумцы. Она кивнула в знак согласия, как будто полагала это само собой разумеющимся:

— Да. — Она, казалось, ждала дальнейшего развития темы, но я уже сказал все, что следовало. — О да, они т’кие, — подтвердила она.