Карфаген смеется - Муркок Майкл Джон - Страница 135

Они долго смеялись своим шуткам, но наконец отпустили веревки, и наше судно вырвалось на свободу. Они играли с нами, наслаждаясь властью. Руки, и белые, и черные, махали нам, качались, как чахлые тростинки. Я пытался вернуть самообладание. Майор Синклер все еще не понял, как близок я был к поражению. Мы все еще поднимались в серебристое небо. Я так радовался, что покидаю Карфаген. Литл–Рок ждал нас. Мне не верилось, что впереди могут подстерегать еще более ужасные испытания.

Они заперли меня в Спрингфилде, когда розы были в цвету. О Эсме, моя сестра, ты так и не приехала повидаться со мной! Они стерли мое имя из твоей памяти. Теперь я знаю, как они действуют. Они сказали тебе, что меня не существовало. Они хотели забрать тебя. Карфаген набросился на нас и унес тебя. Они погубили мою мать. Мать, они превратили тебя в пепел? Твои кости сгорели в их отвратительных ямах, где голодные солдаты бродили по тлеющей человеческой плоти, и автоматы трещали день и ночь, и звуки проклятий отражались эхом в ущелье, в котором мы с Эсме когда–то играли. Ты осталась с ней, Эсме, или ты была уже мертва, стерта в порошок непримиримыми машинами стального царя? Или ты искала утешения среди мусульман в карфагенском лагере для военнопленных? Я не видел тебя в Спрингфилде, но Спрингфилд — это дюжина различных поселений. Карты меняются, меняются и места. Мои летающие города будут знать, куда им лететь. В отделении полиции мне говорят, что ничего не могут поделать с афроамериканцами. Они сочувствуют мне, но у них связаны руки. Мы все боимся говорить откровенно. Великие движения были подавлены, наши герои умирают в цепях или уже убиты. Только посредственностям позволяют жить. Они — тени, оставленные Карфагеном, чтобы обмануть нас, чтобы заставить поверить, будто наш мир еще существует. Но меня не обманут. Я не сдамся. Они не смогут запереть меня в своих лагерях, в своих гетто, в своих городах среди черномазых и безродных, за колючей проволокой. Я не стану носить их печать. Я не такой, как они. Я достоин лучшего. Какое они имеют право называть меня мишлингом? Halbjuden?[240] Меня предали еще до рождения. Das Blut gerinnt. Das Blut gerinnt[241].

Как и обещал майор Синклер, мы прибыли в Литл–Рок к полудню. Наши красочные листовки падали на аккуратные борозды улиц, как семена на весенние поля. Малочисленная толпа приветствовала нас, когда мы пришвартовывались в небольшом парке в предместье. Мы приняли на борт деньги, за которыми, собственно, и прилетели, заправили горючим наш бак и быстро отправились дальше, в Тускалусу. Болезнь, которая одолела меня в Карфагене, казалось, отступила вскоре после того, как мы покинули Литл–Рок. Когда мы плыли над ровными крышами Тускалусы, я окончательно выздоровел. Я начал думать, что отравился, поскольку мой организм плохо принимал свинину. Ветер дул нам в спину, небо сияло синевой, а мы взяли курс на Атланту, главный город Юга, центр мира, который некогда считали сокрушенным и побежденным. Теперь он возродился, как огненный мстительный феникс. Атланта, сожженная дотла безжалостными врагами, истерзанная, разграбленная и брошенная на верную смерть, вскоре собралась с силами. Ее огромные серебряные башни поднимались над пустошами. Белые извилистые дороги протянулись в ее небесах. Я видел Атланту издалека, и она была восхитительна. В ее сердце сияла огромная золотая корона. Теперь, когда погода улучшилась, майор Синклер снова находился в превосходной форме. Сельская местность, простиравшаяся под нами, казалась все более уютной. Город, полускрытый рядами темно–зеленых сосен, выглядел чистым и современным — ничего подобного я не ожидал. Но, не достигнув золотого купола, мы повернули на север от Стоун–Маунтин и направились к обширным землям Кланкреста, обиталищу Имперского мага, центру ку–клукс–клана.

Мы прибыли к вечеру, пролетев над бровкой холма к широкой лужайке, окружавшей декоративное озеро, в котором бурлил фонтан. Аккуратные дорожки пересекали зеленые поля. Чуть выше стоял большой дом, настолько роскошный, что ему позавидовал бы сам царь. Это было воплощение изысканного южного вкуса, с мраморными колоннами и портиками — неогреческий особняк, внушительный и безмятежный, озаренный теплыми лучами февральского вечернего солнца. Представлялось, как какой–нибудь житель Джорджии прогуливался здесь верхом в золотые деньки накануне гражданской войны. Когда майор Синклер аккуратно посадил «Рыцаря–ястреба» у озера, негритянские слуги, облаченные в безупречные красно–бело–синие мундиры в колониальном стиле, выбежали из дома и ухватились за наши тросы, подтащив дирижабль к паре столбов, установленных около дома, очевидно, именно для этой цели. Затем нас постепенно опустили на землю с помощью лебедки, и судно твердо встало на якорь. Мы с легкостью спустились на траву. Майор Синклер, как обычно, доброжелательный и вежливый, поблагодарил негров и попросил их отнести наш багаж в дом. Осмотрев мраморные с синими прожилками полированные стены и высокие окна Кланкреста, я решил, что обиталище Имперского мага уже на равных соперничало с Белым домом, который я видел в Вашингтоне и счел не слишком внушительным.

Мы направились по широкой мраморной веранде к центральному входу в здание и как раз свернули за угол, когда навстречу нам вышел сам мистер Кларк. Для меня встреча с этим скромным, интеллигентным человеком была по–настоящему волнующей — я бы не так волновался, даже если бы столкнулся с самим мистером Хардингом. Мистер Кларк, одетый в легкий серый костюм, шел к нам легко и изящно. Он со своей семьей как будто жил в этом особняке всегда. Мистер Кларк вел себя спокойно и вежливо, как настоящий ученый, тем самым подтверждая мое мнение: он был прирожденным джентльменом, которому от природы свойственно спокойное чувство собственного достоинства. Он радушно пожал нам руки, спросил, как прошло путешествие, и выразил удовольствие, что я решил присоединиться к клану.

Майор Синклер с улыбкой рассказал о нашем вынужденном пребывании в Карфагене.

— Не думаю, что полковнику Питерсону понравились тамошние условия. — Он засмеялся. — Одни черномазые и нищее отребье. Не так ли, полковник?

— Да, этой стороной Юга никто гордиться не станет, сэр, — разумно заметил мистер Кларк. — Не так плохо, полагаю, как в нью–йоркских трущобах, но живо напоминает о временах саквояжников. Все переменится, особенно когда приезжих эксплуататоров наконец прогонят. — Он указал нам на главный вход. — В те времена, сэр, как вам, наверное, известно, клан сурово обходился с головорезами, которые использовали в своих интересах возрождение Юга. Куда суровее, чем сегодня.

«Рождение нации» это наглядно продемонстрировало. Я кивнул в знак согласия.

— Эта война началась по экономическим причинам, неважно, что там говорили янки. Положение рабов интересовало их не больше, чем Саймон Легри[242]. Южане постоянно заботились о благе негров. Когда мы были разбиты, эти несчастные мерзавцы пострадали первыми. Если бы нашу Конфедерацию оставили в покое, здешние края превратились бы в рай земной, настоящий образец для остальной Америки и для всего мира.

Мы остановились у стеклянных дверей с роскошными старинными металлическими украшениями. Майор Синклер, казалось, с особым удовольствием рассматривал высокие изгороди и аккуратную подъездную дорожку, посыпанную гравием.

— Наша страна слишком велика и разнообразна, чтобы ей можно было управлять как единым целым. Каждый штат прекрасно знает свои интересы. А вот федеральное правительство всегда доставляет неприятности.

Мы вошли в просторный зал, также отделанный мрамором и увешанный старинными холстами. В альковах стояли алебастровые урны, разукрашенные золотом.

— Вы хотите уменьшить влияние правительства и на местном, и на национальном уровнях, если я верно понял? — Я хотел произвести на него впечатление своим глубоким пониманием американской политики. Я положил руку на полированную крышку концертного рояля и посмотрел на широкую лестницу, украшенную огромным знаменем клана, Великим кленсайном[243].