Карфаген смеется - Муркок Майкл Джон - Страница 120

Во–первых, я прежде никогда не выступал с речами на английском языке — разумеется, это меня беспокоило. Во–вторых, я не испытывал особенного желания привлекать ненужное внимание. И все же предложение майора обеспечивало немало преимуществ. Кроме того, тогда, как и теперь, я осознавал: все случившееся в России должно стать страшным предостережением для остального мира. Конечно, я считал своим долгом принять предложение. Я спросил, как все будет организовано.

Майор Синклер по–прежнему говорил негромко и значительно:

— Через несколько дней некий пароход отойдет от пристани в Мемфисе и двинется вниз по реке к Виксбургу. В определенный час он вернется в Мемфис, и все пассажиры сойдут на берег до рассвета. Все на борту поклялись хранить тайну. Той ночью будут приняты решения, которые повлияют на судьбу всей страны.

Я был и заинтригован, и впечатлен.

— Майор, я польщен, что вы так верите в мои силы.

— Вы сможете уделить нам несколько часов и выступить на том корабле в следующую среду, Макс?

Я заверил его, что непременно найду время для столь важного дела.

Он выпрямился и твердо пожал мне руку, посмотрев на меня серьезнее, чем когда–либо:

— Спасибо.

Стоило нам вернуться к дороге и «бьюику», как майор снова стал таким же доброжелательным, как обычно. Казалось, он никогда не обращался ко мне ни с какими просьбами. Я сказал ему, что хотел бы однажды увидеть, как «Рыцарь–ястреб» ведет себя в воздухе. Он обещал взять меня в полет, как только я пожелаю. К тому времени, конечно, мне стало ясно: майор Синклер был куда более значительной персоной, чем он сам утверждал. Он явно представлял какую–то важную политическую силу. Я мысленно поздравил себя, что мне удалось найти такого друга. И все–таки даже тогда я не понял до конца смысла его вопросов и предложений. Уже не в первый раз люди подобного типа инстинктивно осознавали, что я заслуживаю доверия. Я никогда не мог понять, что же они во мне находили. Вероятно, это как–то связано с моей постоянной ненавистью к лицемерию и нетерпимости, прямотой, с которой я обыкновенно рассуждал о важнейших проблемах. Я всегда ненавидел компромиссы.

В тот вечер я сел за стол и при свете газовой настольной лампы написал Эсме еще одно длинное письмо, содержавшее описание всех моих успехов. Америка приняла меня с куда большей готовностью, чем я смел надеяться. Я собирался приложить все усилия, чтобы Эсме присоединилась ко мне как можно скорее. В короткой записке, адресованной миссис Корнелиус, я рекомендовал Америку как страну огромных возможностей. Если она приедет в Штаты, то сможет достичь таких высот, каких только пожелает. Что до меня, то, судя по всему, мое имя скоро будет известно в каждой семье, как имена Маркони или Веллингтона. Скоро она услышит о самолете Питерсона, домашней стиральной машине Питерсона и радиоуправляемом автомобиле Питерсона. Для меня не имело особого значения, будет ли в названии использоваться мое настоящее имя. Я не отличался эгоизмом и не стремился к славе. Вполне достаточно просто делать свое дело, и неважно, если о Пятницком позабудут навсегда.

Мемфис прижал меня к своему большому и доброму сердцу. И этот город в прессе северян называли «столицей убийств США» всего лишь потому, что были подтасованы статистические данные, которые якобы доказывали, что здесь высокий уровень убийств! Мемфис был самым дружелюбным городом, который я повидал со времен отъезда из Одессы.

Количество убийств стало непосредственным результатом здешней терпимости — в бедные пригороды Мемфиса впустили слишком много темнокожих и иммигрантов–католиков. Вдобавок раненых зачастую отправляли в больницы Мемфиса, пользовавшиеся заслуженно высокой репутацией. Если пострадавшие умирали, ужасные цифры становились еще ужаснее! Мемфис развивался, как всегда говорили мои политические друзья, а развитие и рост невозможны без боли и страданий.

В тот вечер я ужинал с мистером Роффи и миссис Трубшоу, худощавой, но очень привлекательной руководительницей местного женского клуба. Я с энтузиазмом рассказал о дирижабле майора Синклера. Нам нужно задуматься о постройке нескольких таких небольших судов, которые могли стать вспомогательной авиацией в нашем воздушном флоте, состоявшем из аппаратов с жесткими крыльями. Чарли Роффи идея показалась очень интересной. На миссис Трубшоу она произвела большое впечатление. Женщина заметила, что мне, очевидно, свойствен огромный научный и политический размах. Она завидовала полной приключений жизни, которую я вел, — ей казалось, что моя история напоминает историю графа Пулавского[209].

Я был совершенно сбит с толку.

— Простите, мадам, но вынужден сознаться в своем невежестве.

— Вам нужно прочесть о нем в библиотеке. Он приехал из Европы. — Миссис Трубшоу говорила твердо, внушительно и возвышенно. — Чтобы принять участие в нашей Войне за независимость. Величайший защитник свободы. Польский дворянин, солдат. Истинный американец во всем, кроме национальности. Он дал свое имя городу Пуласки в Теннесси, где родился мой отец, умер он, служа Вашингтону. Вы могли бы оказаться реинкарнацией графа Казимира. Вы случайно не верите в прежние жизни, полковник Питерсон? — Миссис Трубшоу тряхнула головой, и ее темные кудри всколыхнулись.

Мне пришлось сказать, что я не поляк и не католик, а обычный христианин, поэтому, разумеется, я верю в искупление и воскресение. Если это одно и то же, то я разделяю ее убеждения. Миссис Трубшоу, как и многие женщины, с которыми я встречался в подобных обстоятельствах, отличалась особым сочетанием деловой хватки и безумного романтизма. Мы возвращались вместе в такси. Едва сев в машину, она начала целовать меня, потом несколько неловко сжала мой член и заявила, что я герой, перед которым она не может устоять. Я тоже посчитал сопротивление неуместным, поэтому такси отправилось в «Адлер апартментс», где мы быстро выразили взаимное восхищение. Почти все мои партнерши в те времена принадлежали к тому же классу, что и миссис Трубшоу. Полагаю, они считали меня привлекательным по двум причинам: я был экзотическим партнером и вряд ли мог задержаться в Мемфисе надолго. Меня в свой черед интересовали желания и ограничения американской буржуазии. Я периодически посещал с мистером Гилпином и другими джентльменами, которые именовали себя «охотниками», знаменитый и процветающий городской квартал красных фонарей, но предпочитал более оригинальные и познавательные авантюры, которые зачастую предлагали почтенные матери семейств; как ни странно, почти все они родились не в Мемфисе. Общепринятое объяснение сводилось к тому, что послевоенная жизнь уничтожила ограничения, и люди пытались обрести то, чего им якобы не хватало в мире «викторианской морали». По–моему, все было гораздо проще: из–за недостатка мужчин многие женщины вели себя так, будто попали на распродажу одежды. Они тотчас стали соперничать друг с другом и позабыли о прежней разборчивости — зачастую на распродажах женщины покупают вещи, на которые они обычно даже не посмотрели бы. Это положение дел меня вполне устраивало, так как я хранил верность далекой Эсме, экономил деньги и мог почти не опасаться венерических заболеваний. (Однако именно в публичном доме я впервые провел время с чистокровной негритянкой.)

Как и многие американские города в те времена, Мемфис представлял удивительный контраст исключительного общественного пуританизма и необузданного частного разврата, гораздо более заметный, чем в Европе. Америка получила ужасное наследство — англиканскую мораль — и попыталась сдержать врожденную активность и веселость, создав законы, никак не связанные с природными и историческими свойствами страны. Это только усилило лицемерие и хаос. Законы нации должны всегда отражать национальный характер. Америка часто нарушала это правило. Здесь царствовали холодные английские законы, которые стали фактически бессмысленными, скажем, в Калифорнии. Пытаясь воплотить в жизнь мечты отцов–основателей и забывая о потребностях ныне живущих граждан, Америка ослабила себя, стала шизофреничной. Конечно, этой стране по–настоящему угрожали. Поселенцы, которые страдали и умерли, чтобы создать Соединенные Штаты, совершали подвиги во имя великого англосаксонского эгалитарного идеала. В 1922 году этот идеал эксплуатировали и искажали иммигранты, требовавшие для себя благ, за которые они не хотели платить. Уже прошло время, когда можно было управлять этими людьми с помощью методов отцов–основателей. Большинство вновь прибывших даже не признавали веру, на которой базировались исходные принципы. Они хранили верность главному раввину, папе римскому, Карлу Марксу и В. И. Ленину, они служили космополитическим идеалам. Неудивительно, что сколько бы ни находилось баптисток, пытающихся запретить алкоголь, всегда обнаруживалось столько же итальянцев и евреев (не говоря об изменниках–ирландцах), готовых продавать его. Американцы отчаянно пытались сохранить порядок и стабильность под угрозой хаоса, который надвигался со всех сторон. Тот, кто осуждает их, просто не может понять их страхи. Я тоже участвовал в последней битве с врагами Америки — это была благородная и обреченная на поражение оборона, защита последнего рубежа Юга от наступления Севера. В трудном бою проявили отвагу, благородство, порядочность и здравый смысл простые люди, отважные потомки Кита Карсона, Буффало Билла и Джесси Джеймса[210]. Их попытка сражаться с врагами моральным оружием протестантизма вполне понятна, хотя они не всегда правильно выбирали цели. Настает время, когда только политическая активность и сила духа могут принести победу; такова горькая, жестокая истина. Христос — наш владыка, это благородный греческий пастырь. И все же агнца следует защищать от волков и шакалов другим оружием, а не текстами Ветхого Завета и запретами немногих радостей, которые облегчают бремя нашего странствия по сей юдоли слез. Я не хочу обижать достойных пасторов и прихожанок, которые видели доказательства торжества зла в злоупотреблении удовольствиями жизни, но я никогда не считал, что нужно законодательным образом запрещать эти удовольствия. Я видел немало пьяных на улицах Киева (у нас в России запрет был введен задолго до Вольстеда[211]), ибо необразованным людям, как правило, не хватает самообладания, и я не стану возражать против того, что нужна строгая, отеческая забота. Но всеобщие запреты приводят только к росту преступности. Демократия не может справиться с выродившимися беженцами, которые всю жизнь знали только тиранию.