Сорок апрельских дней (СИ) - Савенков Сергей - Страница 44

На будильник — снятый с планетарного бомбардировщика хронометр, падают бело-голубые лучи.

Значит, день. Значит, проспал.

Плевать. Если как следует не спал десять лет, и вдруг получил такую возможность, глупо ей не воспользоваться.

Довольный Змей улыбается.

Стоило только взглянуть мальчишке в глаза — сны ушли…

Знал бы, давно бы его отловил, и вперился в его чёрненькие глазёнки, а не таращился издали, следуя за Гадесом, как верная псина. А если бы не сработало, смотрел снова и снова. Привязал бы его и смотрел, наплюнув на всё, лишь бы сны прекратились!

Но, как бы там ни было, всё вышло само собой, и теперь можно наслаждаться покоем: ночами без сновидений.

Без изувеченной улицы, без красной футболки… Без Кати.

А днём…

Днём у меня есть Мэйби.

Глава 4. Цветок

«5:13»

«Для чего так рано вставать? К чему эти встречанья рассветов?»

Чёрное небо и искорки звёзд…

«Совсем, как у них, во сне», — хоть Кир был активным участником сновидений, он не готов был считать собой Кирилла-из-сна.

«Ну и психованная эта Мэйби!»

Кир вспомнил медсканер с разодранным боком. Вспомнил, что не знает, кто он и где. И, ни во что не верит…

«Впрочем, не мне судить».

Со стороны дивана донёсся электрический треск: Эйприл играла с Облаком.

Кир встал, оделся, уселся за стол.

— Хватит валятся!

Эйприл вылезла из-под одеяла. Демонстративно принялась расчёсывать рыжие локоны. Треск усилился.

— Я тебе не прислуга!

Пришлось делать вид, что кушать не очень-то хочется. Сидеть, рассматривая старый шкаф и облезлую крышку стола — чтобы не таращится на расчёсывающуюся девчонку. Ведь ей, именно это и надо!

«Стоп! Что там Мэйби рассказывала про старую мебель?»

Кир провёл рукой по растрескавшемуся жёлтому лаку. Стало очень приятно.

«Значит, всё это было! Потому, вокруг эти облезлые вещи. Потому, я в них влюблён!»

— Очень нравится стол?

«Ну конечно! Разве она упустит возможность поиздеваться?»

— Сон… Рассказ Мэйби про мебель…

— А, вот в чём дело! — Эйприл достала из шкафа тарелки с дымящимися оладьями и села напротив. — Что же, она права! Ты можешь по-прежнему считать себя единственным в мире субъектом, но для других ты — лишь вещь, одна из мириадов. Как шкаф или вот этот рассохшийся стул… И знаешь, что? — Эйприл распахнула глазищи и вытаращилась на Кирилла так, что у того по спине пробежали мурашки. — Не могут все ошибаться!

— Ты это о чём?

— Ты носишь внутри головы модель реального мира. Ну а, внутри этой модели — модель себя самого. Они обе искажены и не соответствуют действительности. Что ж, не беда. Беда в том, что модель мира ты принимаешь за мир реальный, а за себя настоящего — модель. Безумие — считать, что внутри головы находится некий субъект! Но в этом безумном мире, любой смотрит именно так. Считает себя единственным, неповторимым субъектом, а остальных — лишь вещами. Такими же предметами, как компьютеры, холодильники или стулья — а их можно только использовать… Сложно полюбить стул, сколько на нём ни сиди, и он не полюбит в ответ… Теперь ясно, отчего любая попытка искать в этом мире любовь, обречена на провал? Можно только любить, понимая, что ничего не получишь взамен… Мертвецы могли бы проснуться, если бы не верили в то, что живут!

На арке теперь невозможно было сидеть — заново рождённая жизнь ползала по коже, пищала, кусалась. Кир то и дело хлопал себя по рукам и чесался. Тут уж не до рассвета!

Эйприл смотрела на него с удивлением и жалостью, её никто не кусал.

Она подвинулась ближе и обняла мальчишку за плечи. Мошкара разлетелась.

Кир положил голову на веснушчатое плечо. Он никогда ещё не был к Эйприл так близко. Щекой ощущал тепло её кожи, чувствовал её запах — запах лета и разогретой солнцем травы.

Вспомнился сон. Набережная, Мэйби, «Гуччи Раш-восемнадцать».

Нет. Эйприл была другой. Настоящей.

Они просидели на арке долго, намного дольше обычного. А когда спустились, Эйприл вдруг предложила:

— Давай сходим в центр, к Излучателю.

Влюблённый мальчишка спорить не стал.

Но не успели они сделать и пары шагов, как Эйприл остановилась, заметив лежащего посреди дорожки перевернувшегося на спинку жука, отчаянно молотящего воздух тонкими лапками. Нахмурив брови, она начала искать подходящую для спасения палочку…

Когда процедура повторилась в шестой раз, Кир не выдержал:

— Зачем ты переносишь жуков? Мы тут одни, их никто не раздавит!

— Но ведь они не такие умные, как ты! Откуда же им это знать? — Эйприл дёрнула плечиком. — Вот смотри: жук решил проскочить опасное место и внезапно перевернулся. Представляешь его отчаяние? На счету каждое мгновение, следующая секунда может стать последней. И жук отчаянно дёргает лапками, пытаясь коснуться земли. Но предательская броня тянет к земле, и больше нет сил шевелить налившимися тяжестью лапками. Ужас и безнадёжность охватывают душу, сковывают тело… И вдруг! — Эйприл даже поднялась на носочки. — Ножки нащупывают спасительную палочку… И — раз! Земля опять внизу и тело поёт от нахлынувших потоков энергии, а лапки сами несут к спасительной сени травы.

Кир ошарашенно смотрел на подружку.

— Ты прямо поэт! Не человеческий — жучий! Только, всё это — бред, у насекомых нет таких чувств. Они — простейшие автоматы.

— Сам ты — бесчувственный автомат! — Эйприл засопела, склонившись над очередным жуком. — Знаешь, ведь сразу начать сопереживать людям, может и не получится. Особенно, в твоём случае. Лучше начинать с чего попроще — с деревьев, жуков, птиц. А уж потом переходить на людей.

— Мне это не надо.

— Тогда ты проживёшь маленькую, полную страха, жизнь ограниченного человечка. Пылинки, борющейся с огромной враждебной Вселенной. — Девочка бережно посадила жука на травинку и улыбнулась. — А сопереживание сотрёт границы, и ты не будешь одинок. И страх твой пройдёт.

Эйприл взяла мальчишку за руку, и, хохоча, поволокла за собой.

— А про поэта надо подумать… Правда, слова я не очень люблю! Мне нравится музыка! — и она указала на нитки наушников. — Если не выключать, а только менять громкость — как я и делаю, жизнь становится похожей на фильм с закадровой музыкой.

— Чепуха. Только башка разболится.

Чем ближе они подходили к Излучателю, тем больше попадалось жуков. Воздух гудел.

— Смотри, Эйприл! Это же мыши! Такие малюсенькие!

— Нет, лучше ты смотри. Девчонка забежала Кириллу за спину, прижалась и вытянула руку.

— Во-о-он там! Заяц!

Кир посмотрел вдоль руки и увидел серое тельце с огромными ушами. Заяц сорвался с места и юркнул в переплетение труб.

Кир нахмурился.

Башни были едва видны из-за летающей вокруг них мошкары. На насекомых охотились сотни стрижей — в воздухе висел отвратительный визг.

— Мне это не нравится.

— Кир… — Эйприл смотрела укоризненно. — Так ведь нельзя. Ты думаешь лишь о себе! А это глупо, в твоём положении.

Возле Излучателя было затишье. Ни птиц, ни жуков.

Кир облегчённо вздохнул. Обогнул куб и застыл, ошарашенный. Проломив бетон, в том месте, где были кровавые пятерни, пробился цветок — огромный, мальчишке по грудь. Бутон уже успел распустится, внутри торчал конус пестика и усыпанные пыльцой тычинки. Цветок распространял странно знакомый дурманящий аромат.

— Что это за вид? — Кир изумлённо потрогал громадные бело-розовые лепестки.

— Лотос. Самый обычный.

Пальцы обожгло. Мальчишка одёрнул руку.

— Чего это он?! Я же ему ничего не сделал! — Кир вспомнил, на что похож запах цветка: так пахла Эйприл. Он повернулся к девчонке. — Это ты всё устроила!

На коже вздувался наполненный жидкостью волдырь.

— Кир, так нельзя! Делай то, что смерть не сможет забрать. Иначе, будешь несчастен. Жизнь — череда потерь, и ты потеряешь всё. Какой смысл за что-то цепляться? Всё непременно исчезнет!