Дом малых теней - Нэвилл Адам - Страница 51

Она порылась в сумке, выискивая душистые влажные салфетки. Прижать пару-тройку к носу — и, возможно, она стерпит. Было слишком поздно вставать и выходить. Перелезая через нагромождение стульчиков, Кэтрин неизбежно привлекла бы к себе лишнее внимание. Так что придется терпеть вонь. В зале и так было мало воздуха, окна — наглухо законопаченные. Если дверь в пристройку закроют, она как пить дать потеряет тут сознание.

Где же быть Таре, если не здесь? Куда пропал Майк? Он ведь был там, у нее за спиной, на улице, а потом скрипнула дверь, и… Разве мог он так быстро забежать куда-то? Может, Тара ушла из церкви, они встретились, и… уехали без нее? Плач застрял в горле.

Ее соседкой была миниатюрная женщина, закрывшая лицо веером — над самой кромкой горела пара любопытных глаз. Случайно брошенный на ноги гостьи взгляд заставил Кэтрин примерзнуть к сиденью. Из высоких сапог женщины торчали шерстяные гетры на двух пуговичных застежках. Гетры шли до колен — выше бледнела голая кожа. Как будто поняв, что привлекла взгляд Кэтрин, гостья убрала ноги в сторону, но недостаточно быстро — Кэтрин разглядела блеск металлических прутьев и ременных пряжек, образующих сложную поддерживающую конструкцию, вделанную в жесткие каркасы цвета слоновой кости.

Сматывайся.

Кэтрин заставила себя встать и выйти. Но двери оказались заперты.

Их перегородили стеклянным саркофагом — покойница, похоже, тоже была в списке приглашенных на спектакль. Внутри прозрачного футляра стоял деревянный трон, украшенный терновником и цветами, оплетающими ножки. На нем неподвижно сидела маленькая фигура, с лицом, скрытым саваном. Прежде чем свет убавили еще больше, Кэтрин увидела крошечную ручку на подлокотнике. Белую, как кость.

К горлу подкатил пронзительный крик.

Кругом гости шептались, шаркали подошвы, поскрипывали стулья. Зал поглотил мрак. Теперь была видна только сцена.

Чувство границ — стен, потолка, пола — ускользнуло от нее вместе со светом. Все здесь было отрезано от мира, и незримая публика зависла в океане мрака перед подмостками. Где не мрак, и не свет, и где времени нет, вспомнила Кэтрин, хватаясь за последнюю связь с миром — твердь под ногами,— как за соломинку.

Заскрежетали железные кольца, с которых свисал занавес, — сцена была готова.

Глава 38

Шум аплодисментов стих во мраке.

Кэтрин была уверена, что какое-то время назад зрители топали ногами по дощатому полу. Но все эти звуки были какими-то полумертвыми, и она даже не чувствовала вибрации. Значит, это все — просто звуковое сопровождение. Деревянные руки и ноги не могут ни аплодировать, ни бить по полу, если ими никто не понукает. Никто живой. Такую идею ее паранойя приняла с радостью.

Теперь, когда представление завершилось, огни рампы стали неспешно алеть. Когда опустился занавес, она почувствовала облегчение. Представление вымотало ее. Попробовать подняться — так ноги не удержат.

Реальность, изношенная и ветхая, вернулась к ней, но ее утратившие последний шарм развалины ничто не могли противопоставить насыщенным краскам спектакля. Он длился намеренно коротко — потому что большего зрители бы просто не вынесли. А ей было много даже того, что она различила сквозь щелочки меж пальцев. Чтобы не слышать запись голосов М. Г. Мэйсона и его сестры Виолетты, она заткнула уши влажными салфетками.

На чем было основано явленное ей действо, она даже догадываться не хотела. То немногое от речей рассказчиков, что она разобрала, в совокупности с выходками марионеток рисовало картину несомненно необычную, но в той же мере совершенно безумную, не менее безумную, чем все наследие Мэйсона, запертое в его кабинете.

Казнь Мученика Барнаби Петтигрю на виселице, сожжение Мученика Уэсли Спеттила — от увиденного ей было едва ли не дурно. Зрители рыдали и стонали, будто плакальщики на похоронах.

На протяжении всех расправ большая часть марионеток изображала детей. Оборванных, трясущихся от ужаса детишек, на глазах у которых их учителей посылали на смерть то суд, то толпа. Жуткие обвинения в некромантии и колдовстве зачитывались хрипящим голосом рассказчика откуда-то из-за сцены — нечто подобное могло выйти из под пера драматурга-якобинца с чрезвычайно воспаленным воображением, склонным к смакованию жутких подробностей.

Перед началом каждой новой сценки Маэстро-Обличитель выступал на своих собачьих ногах в самый центр сцены, расплывался в жуткой безносой сардонической гримасе и что-то втолковывал зрителям на неразборчивом английском с кучей идиом тюдоровской эпохи. Ей однажды довелось послушать запись стихотворных чтений самого Теннисона, сделанную на нескольких чудом уцелевших восковых валиках16. Качество здесь было примерно таким же — сплошь трески и хрипы. Кэтрин претила сама идея того, что пьеска могла быть куда древнee безумных измышлений Мэйсона, что он добыл ее откуда-то из прошлого. И ничего не было удивительного в том, что люди из «Би-Би-Си» собрались и быстренько смылись отсюда в пятидесятых.

Основой постановки выступала история в духе «их нравы». Кукла-заяц и девушка в чепце с длинными каштановыми волосами председательствовали на вынесении приговоров Петтигрю и Спеттилу в суде. Те же роли они исполняли в истории о колесовании Генри Стрейдера на «би-би-сишной» записи.

Но в ответ на приговоры кукловодам, обвиняемым в колдовстве, актеры-марионетки вломились в дома судей ночью, уволокли их из уютных постелей в какие-то нарисованные на задниках чащи — и принялись судить уже их.

Что было самым тревожным в бессистемных фрагментах драмы, которую она видела, так это эпизоды, в которых судьи отрывались от сцены и возносились в темноту, беспомощно дрыгая ножками. Звуковым сопровождением этому действу служили явно звериные вопли и свист торжествующих марионеток. Тонкий визг судей, постепенно затихающий, указывал на то, что наверху ждала их не смерть, а участь похуже. Возможно, некие пытки, выступавшие платой за расправу над Мучениками.

В конце спектакля куклы предстали в образах калек и нищих, один за другим канувших в отверстия в матерчатых боках сцены. Напрягая глаза изо всех сил, Кэтрин так и не смогла разглядеть кукольные струны. Деревянного мальчика с фотографий Мэйсона, проследовавшего ее детские трансы, тоже вроде бы не было. Все марионетки носили разные костюмы в каждой новой сцене, но когда выступала массовка, какой-то сухопарый призрак с черными кудрями нет-нет да и проглядывал то тут, то там — призрак, явно не намеренный являть свое лицо зрителям. Та крайняя отметка, на коей застыл градус нынешней паранойи Кэтрин, вполне допускала, что незримые кукловоды были осведомлены о ее присутствии в зале и намеренно скрывали деревянного мальчишку от ее глаз.

Когда представление наконец завершилось, Кэтрин поняла, что сидит одна и тяжело дышит, закрыв лицо руками. Выход из пристройки был свободен — запечатанную в стекло мумию унесли. Толпа, утомленно рокоча, покинула зал. Почти все гости уже нашли в полумраке путь наружу, а она все еще ждала в окаменелой тишине чего-то, ждала и молилась, чтобы никто не потребовал выступления на бис.

Марионетки сыграли свою роль. Теперь — антракт. Антракт на целый год.

И ради этого какие-то престарелые чудаки вычурно наряжались и собирались здесь?

Кэтрин встала и быстро зашагала к дверям, боязливо косясь на занавес и надеясь, что он не раздернется вдруг с металлическим скрежетом. Минуя последний ряд, она отшвырнула с пути два деревянных стульчика. Пора домой. Найти дорогу из Магбар-Вуд — и все, хватит с нее кукол. Ее наверняка ждет Майк — он не позволит этой сучке Таре уехать без нее. Несмотря на его предательство, ей хотелось сейчас держаться за пего. Как за тростинку. Как за последнюю… ниточку, что привязана к марионетке.

Глупый вопрос вдруг встал перед Кэтрин — отправлять ли антикварное платье Виолетты обратно, чтобы Эдит не имела к ней никаких претензий? Следом за ним еще один: а есть ли у Красного Дома почтовый адрес вообще? Надо полагать, да — письма в кабинете Мэйсона на то прямо указывали. Откуда-то в особняк доставлялась еда, значит, Магбар-Вуд и Красный Дом на самом деле существовали — вопреки ее худшим предположениям о заточении в сверх меры хорошо проработанной галлюцинации.