Дом малых теней - Нэвилл Адам - Страница 46

Снимки людей с ампутированными конечностями — времен англо-бурской войны, Первой мировой и даже Гражданской войны в США — соседствовали там с рисунками, схемами и фотографиями оловянных и деревянных протезов, шнурованных и кожаных шлеек, сложных гидравлических систем, имитирующих человеческие суставы. Среди старых вырезок из пособий по медицине затесались каталоги столетней давности с самыми на тот момент совершенными протезами конечностей работы Густава Герма и Джулиано Вангетти.

Похоже, Мэйсон освоил таксидермию до уровня, непревзойденного в его эпоху — и встал на ступеньку повыше. Его интерес затронул реальную хирургию, травматологию и косметическое наложение швов на человеческую плоть. Инвалидность, уродство, калечные девы и превратившиеся в живые огрызки солдаты; стежки на бескровной коже и лицевые травмы самого Мэйсона, инвалидные кресла, подпорки и костыли — все это кружилось перед глазами Кэтрин зловещим калейдоскопом, вызывая еще большую, чем прежде, тошноту. Творец в бывшем капеллане был столь значимо подкошен войной и личными потерями, что попросту сошел с ума и этом доме — если не вернулся с фронта уже будучи безнадежным безумцем. Здесь его болезнь вызревала, культивировала упадочно-замысловатый взгляд на вещи. Мэйсон обращался в этих стенах — но во что?

Материалы из предпоследнего ящика лишь подтвердили теорию Кэтрин, демонстрируя доказательства экспериментов гораздо более интимного характера. Разглядывая их, она раз и навсегда решила для себя — в этот дом она никогда больше не вернется.

От изобильного собрания викторианских фотографий в стиле «мементо», с траурными семействами, восседавшими в лучших своих воскресных нарядах вокруг нарядно одетых и загримированных трупов недавно умерших младенцев, бесовская одержимость Мэйсона вдруг обратилась к его собственной сестре.

На протяжении сороковых годов, согласно датам на оборотах карточек, таксидермист фотографировал ее в различных корсетах, подпорках и подтяжках. Несмотря на суровое выражение грубоватого лица Виолетты, присутствовал в этих снимках некий потаенный и неуютный эротизм, пусть даже композиция и стиль фотографий указывали в исключительно художественную сторону их создания. Причем тело Виолетты не обнажалось — от шеи до пят она была будто бы зашита во вторую кожу, сделанную из коричневой ткани, используемой при набивке кукол. Плотная мешковина была пристрочена послойно, плотно связана у талии веревкой — таким образом фигура сестры Мэйсона не теряла форм, плотно зафиксированная в этом странном одеянии. Ноги ее были заключены в железные подпорки и облегающие сапоги из кожи, как если бы она страдала некой формой инвалидности. Что-то в этом было от наказания… И не им ли, в конечном счете, являлось? Эдит, скорее всего, родилась вне брака — не такова ли была реакция Мэйсона на то, что сестра завела любовника? Один снимок являл на ней кожаный предмет одежды, назначение коего нельзя было объяснить никак иначе — то был примитивный, сработанный из плотно подогнанной кожи и заклепок пояс верности. На нем не было молний, пряжек, ремней — казалось, единственным способом избавиться от чего-то подобного было распороть нагромождения швов ножницами. Кэтрин молилась про себя, чтобы ее предположение было ошибочным.

То, что Мэйсон изобрел для головы сестры, выглядело не менее странным и жутким. По другим фотоснимкам Кэтрин запомнила, что волосы Виолетты были темными и тонкими. Гротескный же «помпадур», который тщательно воспроизводила на себе Эдит, не мог быть чем-то кроме парика, на костлявом лице кукольницы смотревшегося совершенно чужеродно.

По мере углубления в фотоархив лицо Виолетты становилось все более закрытым — его отгораживали от мира вуали, одна за другой крепившиеся к широкополой шляпе в стиле Жана Антуана Ватто14. По ту сторону тканевых завес эксперимент Мэйсона продолжился и перенесся на сочетания марли с театральным гримом; лицо Виолетты было столь плотно перебинтовано, что миру являлись лишь узкие надутые губы, сложенные в маленькое кукольное «О».

Все чаще на снимках ее глаза под вуалью были нарисованными на сомкнутых веках чересчур глазами, в обрамлении накладных ресниц, все чаще она носила фарфоровые расписные маски… Или даже настоящие кукольные лица, выполненные в натуральную величину, все так же сокрытые полупрозрачной тканью.

Как будто М. Г. Мэйсон фетишизировал свою сестру как куклу. Или возводил ее тело в некую степень совершенства, о конечном виде которой Кэтрин даже думать не хотелось.

Потянувшись к последнему ящику, она всерьез задалась вопросом, выдержит ли еще.

Вздохнула, опустилась на колени и выдвинула секцию, надеясь, что там окажутся какие-нибудь безвредные выкройки для одежды.

Ожидания не оправдались. Кэтрин ухватилась за шкаф, дабы не плюхнуться на пол. Ее пробрала дрожь. Она узнала все эти здания, захваченные давным-давно в черно-белую фотографическую плоскость, моментально. Мэйсон снимал спецшколу Магнис-Берроу. То самое печально известное пристанище особенных детей на полях Эллил-Филдс.

Когда-то при этом знакомом ей учреждении были аккуратные подстриженные газоны и даже парковка для автомобилей. И почему же, интересно, школа интересовала нелюдимого хозяина Красного Дома, хотя находилась она в нескольких сотнях ярдов отсюда? Кэтрин стала листать фото, пытаясь найти подсказку. Одна тысяча девятьсот пятьдесят первый год, пятьдесят второй, пятьдесят седьмой, какие-то пометки римскими цифрами. Задолго до того, как судьба самой Кэтрин оказалась невольно связана со школой. Хоть какое-то облегчение, пусть и небольшое.

С одного из снимков на нее взглянула девчушка с невинной улыбкой и незрячими глазами — это лицо она знала с детства, и эти глаза всегда вселяли в душу Кэтрин страх. То была малютка Анджела Прескотт. Слепая девочка, о которой рассказывала бабуля. Девочка, которую похитили из Магнис-Берроу еще до того, как Кэтрин появилась на свет. Та, о коей большая часть жителей Эллил-Филдс безуспешно пыталась забыть.

Фото Анджелы было вырезано из газеты. Не только ее — были тут и Маргарет Рид, и Хелен Тим, ее сестры по несчастью. Вырезки были помещены в прозрачный конверт. А вот бабуля хранила подобные в жестяной банке из-под печенья.

Возможная связь Мэйсона с похищениями повергла Кэтрин в стылое замешательство, подкрепленное еще более стылым ужасом — таким, от которого впору дрожать и дрожать. Шок перешел в тошноту, выродился в страх за собственную жизнь, заставил волосы на голове встать дыбом. Закрыв глаза, она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

Мэйсон был уже стар, когда пропали девочки. Ему тогда оставалось уже совсем недолго пребывать на земле. Он покончил с собой в начале шестидесятых — перерезал горло опасной бритвой… Но почему? Из-за того, что сделал с малютками? От животных к куклам, от кукол — к детям.

Ей вспомнились миленькие котятки в платьицах. Безумный, но гротескно красивый мир чучел животных и кукол, созданный Мэйсоном в собственном доме. Его причастность к пропажам девочек вдруг показалась до жути правдоподобной, логичной. Мог ли кто-то подумать что-то плохое о священнике, пусть даже и бывшем, фотографирующем школьные угодья тогда, в пятидесятые? Он ведь мог быть просто архивариусом, самопровозглашенным хроникером местности. Такая фигура не привлекла бы лишнего внимания.

Здесь больше не было ничего такого, что обличило бы в Мэйсоне похитителя и убийцу. Только вырезки и десятки фотографий школы и пришкольных территорий.

Кэтрин понимала, что в эту комнату ее никто не приглашал — но все же ей страстно захотелось спросить о снимках Эдит.

Ее ужас перешел в замешательство, когда она стала смотреть следующую стопку. Все снимки в ней были помещены в рельефные бумажные рамки, и на каждом присутствовал некий ребенок, которого она не знала. Судя по качеству бумаги и оттенку фотографий, все это было отснято еще в сороковых годах. Даты на оборотах подтвердили догадку.

На первом снимке мальчик сидел в инвалидном кресле у каменного коттеджа. У него иссохли ноги. Тот же мальчик появился на двух других снимках, сделанных на прекрасной лужайке большого ухоженного сада. На первом он был один, улыбался в камеру, на втором — сидел, наблюдая за размытой деятельностью на сцене кукольного театра. Последние два снимка, должно быть, были сделаны в саду Красного Дома. Примерно во время Второй Мировой войны в особняке жил ребенок-инвалид.