Йормундур (СИ) - Азырова Анна - Страница 58

Как только решётка на арочных воротах стены с металлическим грохотаньем поднялась, хлыст извозчика щёлкнул в воздухе почти у самого носа Йормундура. Копыта лошадей застучали о кладку моста. Вжавшись всем телом в повозку, северянин обомлел от увиденного впереди. Земля заходила ходуном, тихие воды озера забурлили, и с рокотом невидимого глазу исполинского механизма крепостная стена двинулась с места.

Чем ближе подходил экипаж, тем сильней становилось течение водоворота, вращающего вслед за собой стену. Мигом позже она уже неслась, подобно мельничному жернову, а порыв встречного ветра почти сбросил нормандца со скользкой подножки. Сердце забилось с бешеной скоростью. Йормундур глянул под ноги, чтобы спрыгнуть с проклятой повозки, пока та не разлетелась в щепки, но было слишком поздно. Кони последний раз грянули копытами о камни моста, скрип колёс прекратился, и когда тень стены уже наползла на маленький экипаж, неведомая сила как будто задержала её на месте. Перед самыми конскими мордами с тягучей медлительностью прополз портал крепостных ворот, и двойка ловко перемахнула с моста на мощёный берег, увлёкши за собой повозку в глубину замкового двора.

В цитадели кони перешли на шаг. За спиной тёмная громада стены сделала последний круг и со страшным грохотом встала ровно так, чтобы ворота оказались напротив моста. Решётка упала. Когда возница повёл скакунов в конюшни, всё ещё незамеченный Йормундур предусмотрительно сошёл на землю. Вблизи таинственный дворянский оплот куда больше пугает, чем на подступах к озеру. Серый камень стен снизу доверху порос густым мхом, зелёным, бурым и почти чёрным. Его не тронули ни заморозки, ни ветер, ни снег, местами он покрывает замок ковром, местами же свисает дикими рваными гирляндами. Живучий плющ расползся по самым высоким башням, как синие жилы на бескровной коже мертвеца. Это заброшенное место не может быть никому домом. Разве что тем самым фоморам, на которых держит зуб Диан Кехт.

Ухо воителя уловило вороний крик. Зеленокрылая птица, в которой он узнал помощника той страстной незнакомки, что пришла давеча ему во сне, поманила Йормундура к дверям донжона. Проводник привёл путника в зал без единого угла, больше похожий на место для жертвоприношений. Резьба на полу, стенах и потолке в виде больших концентрических кругов приводит разум в состояние помрачения и отрешённости. Посреди комнаты широкими кольцами, одно внутри другого, выстроились двенадцать монолитов. Что скрывается за ними, Йормундур не видел, но оно испускает то же странное голубе сияние, благодаря которому в потёмках замка удавалось как-то ориентироваться. Вновь каркнул ворон, усевшийся на вершину одного из камней внутреннего круга. Тут нормандца взяла жуть, настоящее исступление. Этот старый проныра толкнул его на какое-то безумие, верную гибель! Ещё шаг, чувствовал Йорм, и повернуть назад не удастся. Рука нашарила на поясе тряпичный мешочек, который викинг решительно сорвал. На развернувшемся лоскутке мешковины — сушёные грибы, какими берсерки запасаются перед боем. Без долгих раздумий воитель запрокинул голову, проглотив все до одной поганки.

— Лады. Так повеселей будет.

Йормундур направился к пульсирующему лазурным светом сердцу монумента. С внутренней стороны на монолитах выточены барельефы — уродливые громадные лица то ли людей, то ли кривых одноглазых чудовищ из детских кошмаров. Очи их глядят так пристально и живо, а пасти так голодно разверзлись, точно вот-вот набросятся, вырвавшись из каменного плена. Пришелец остановился в паре шагов от толстого столба, отлитого из чистого золота в виде сидящего на троне языческого идола с не в меру крупной головой. Череп сморщенного циклопа с вываленным языком венчает цветущий дубовый венец. Грубый нетёсаный камень под статуей похож на кусок кристаллической породы и таит в себе ту самую мигающую лазурь, быть может, добытый из глубочайших недр океана. Из широких ноздрей идола тонкими струйками поднимается голубоватый дымок.

Не сразу Йормундур обратил внимание на то, что стояло на плоском черепе статуи. В золотом блеске постамента отрубленная башка твари размером с горного тролля теряется, но стоило поднять к ней глаза, как по спине пошли мурашки. Викинг поймал себя на мысли, что где-то эту скверную рожу уже видел. Перекошенная харя, такой же щербатый рот, уплывшая за границы лица кустистая бровь над таким раздутым сросшимся веком, что второй недоразвитый глаз кажется размером с пуговку. Закрытое ныне око фомора с трудом поместилось бы на руке.

— Так это и есть Балор? — получив от ворона утвердительный крик, Йорм долго выдохнул. — Хвала Водану. Теперь осталось каким-то йутулом его вынести и свалить отсюда. — рука потянулась к мёртвой голове, но вздрогнула от очередного карканья. — Да буду я осторожен!

Как только подушечки пальцев легко коснулись иссушенной мумии, свет кристалла померк, погрузив комнату и всё сущее во тьму небытия. Йормундур вскрикнул, но не услышал даже собственного голоса. Первой мыслью было скорей бежать, искать выход, тело же невольно оцепенело, таясь от невидимого зла.

Откуда-то донёсся плач младенца. Круто развернувшись, норманн нашёл себя уже не в глухой черноте, а словно зависшим под крышей крохотной комнатки с люлькой, дымящимся очагом, прялкой и всем тем скарбом, каким владеет каждый скандинав. У детской кроватки тесно друг к другу стоят склонившие головы мать и отец. На руках женщины с пшеничными волосами ребёнок, мальчик. Нежные разговоры, тихий смех, слова колыбельной — всё это словно из давно забытого сна, чужое, но вместе с тем смутно знакомое.

В следующий миг душа Йорма как будто вылетела в печную трубу и понеслась на немыслимой высоте над землями, каких он никогда доселе не видывал. Бесконечные зелёные долины, реки и водопады, скалистые обрывы над взморьем, горные кряжи, пляжи с чёрным песком, дымящиеся вулканы и гейзеры, озёра горячей воды, непроглядной, как молоко, и синей, как аквамарин. Когда викинг развернулся кругом себя, то узрел, как стенами ярко-зелёного пламени в тёмном небе змеится северное сияние. С высоты птичьего полёта зрелище захватывало дух.

— Не забывай, Йормундур, — обратился из самых глубин разума ласковый мужской голос. — Твоя родина — Исландия. Твой отец — Эгиль.

Восхищение в душе воителя переменилось смутным тягостным чувством. Воспоминания о крепости фоморов заставили встревожиться. Тут бесплотное тело Йорма вновь утянуло куда-то в сторону, и пред ним предстала сцена уже более знакомая. Сыну Эгиля было каких-то 7–8 зим, и ярл Хакон взял его на ристалище посмотреть, как тренируется дружина. К властителю Хладира присоединились другие знатные мужи, уважаемые в норвежских землях и за их пределами. Названный отец поучал мальца, показывал то владение двуручным булатным мечом, то боевым луком, то секирой и щитом. К наследникам Хакон всегда был строг и требователен с присущей ему холодностью. В первые годы Йорм до смерти его боялся.

Норманн увидел, как они метали лёгкие топоры в деревянный столб, когда к ярлу подвели скрученного трэлла. Невольник то ли из франкского, то ли из британского королевства попался на краже. Пока его товарищи недоедали, он таскал из домовых припасов то буханку хлеба, то брусок сыра, а недавно присоседился и к пивным бочонкам. Хакон счёл справедливой расплатой опробовать на бедолаге разученный приём. Стража привязала его к столбу на потеху хозяину и побратимам, а там каждый ловко метнул по топорику, ни разу не задев челядинца, но измучив его до полусмерти.

Очередь подошла к малому Йорму. Он знал, что не сможет так рассчитать бросок, как отец и его друзья. Он не хотел бросать вовсе. Однако посрамить имя Хакона не мог. Йорм долго целился, метил в плечо или руку, так, чтобы сильно не покалечить, но и не разозлить взрослых. Наконец со всей своей детской силой мальчик бросил топор. Сперва хор басистого смеха ударил по ушам, затем разомкнулись веки.

— Вот так парень! Весь в меня! — крикнул второй мужской голос, ниже и старше первого. — Мой сын! Пусть не по крови, но кровожаден, как я в молодые годы! Ха-ха-ха!