Шато д'Иф и другие повести (ЛП) - Вэнс Джек Холбрук - Страница 115

«Это долгая и неприятная история. Ты занят?»

«Не слишком. Почему ты спрашиваешь?»

Изменился ли тон голоса Тарберта? Мог ли его нопал почуять таупту на расстоянии двадцати километров? Берк ни в чем не был уверен, он становился слишком пугливым и уже не доверял собственному суждению. «Мне нужно с тобой поговорить. Гарантирую, что ты заинтересуешься».

«Хорошо, — сказал Тарберт. — Ты приедешь в управление?»

«Я предпочел бы поговорить у себя в квартире — по нескольким весьма основательным причинам». Про себя Берк прибавил: «Главным образом потому, что я не смею выйти из квартиры».

«Хмм! — беззаботно откликнулся Тарберт. — Всё это звучит таинственно, даже зловеще».

«Я должен сообщить тебе зловещую тайну».

На другом конце провода наступило молчание. Наконец Тарберт осторожно заметил: «Следует ли допустить, что ты был болен? Или травмирован?»

«Почему ты делаешь такое допущение?»

«Твой голос звучит как-то странно».

«Даже по телефону? Вот как. Что ж, я действительно стал странным человеком. Единственным в своем роде, по сути дела. Я все объясню, когда мы увидимся».

«Приеду немедленно».

Берк откинулся на спинку кресла, ощущая облегчение и в то же время беспокойство. Подобно любому другому на Нопалгарте, Тарберт мог возненавидеть его с такой силой, что отказался бы ему помогать. Возникала деликатная ситуация, требовавшая исключительной предусмотрительности. В какой степени он мог довериться Тарберту? В какой степени Тарберт сможет поверить тому, что услышит? Берк уже несколько часов размышлял над этим, но все еще не принял никакого определенного решения.

Он молча сидел и смотрел в окно. По тротуарам шагали мужчины и женщины: читумихи, не замечавшие своих довольных и спокойных паразитов. Берку казалось, что нопал каждого прохожего оборачивался к нему, вглядываясь в окно его квартиры — хотя, может быть, это была игра воображения. Берк все еще не знал наверняка, выполняли ли полушария нопалов, каждое величиной с дверную ручку, функции органов зрения. Он обозревал небо: невесомые твари были повсюду, кружились тоскливыми стаями над толпами людей, завидуя своим более удачливым сородичам. Психически сосредоточившись, Берк замечал и многих других — невероятное множество нопалов, причем некоторые кружили непосредственно вокруг него, хищно выпучив голодные глаза. Сколько их было в гостиной? Берк посмотрел по сторонам: два, три... нет, четыре! Берк поднялся на ноги, подошел к лежавшему на столе чемоданчику, открыл его, вынул невесомый прозрачный мешок из псионного материала мертвого нопала. Раскрыв мешок, он подождал удобного момента и набросился на проплывавшего мимо нопала. Нопал ускользнул. Берк попробовал еще раз — и снова нопал успел отскочить в сторону. Они двигались слишком быстро, уклончивые и скользкие, как шарики ртути. И даже если бы ему удалось поймать и раздавить нопала, что тогда? Одним нопалом стало бы меньше среди миллиардов паразитов, заразивших планету. Охотиться за ними таким образом было таким же пустым занятием, как давить одного за другим отдельных муравьев.

Прозвучал дверной звонок; Берк подошел к двери и осторожно открыл ее. В коридоре стоял Ральф Тарберт в элегантном блестящем сером костюме и в белой рубашке с черным в крапинку галстуке. Случайный наблюдатель никогда бы не распознал в нем физика и математика. Его можно было принять за бульварного щеголя, за театрального критика, за архитектора-авангардиста, за успешного гинеколога; но о том, что Тарберт был одним из самых выдающихся ученых своего времени, догадаться было практически невозможно. Нопала на голове Тарберта нельзя было назвать выдающимся — он ни в коей мере не был так великолепен, как паразит госпожи Макриди. По-видимому, внешность и процветание нопала не зависели от умственных способностей его жертвы. Но глаза-полушария этого паразита смотрели на Берка так же злобно, как глаза любого другого нопала.

«Привет, Ральф! — сдержанно, но дружелюбно поздоровался Берк. — Заходи».

Тарберт осторожно вошел в гостиную. Щетина нопала у него на плечах резко вздыбилась и возмущенно заискрилась.

«Кофе?» — предложил Берк.

«Нет, спасибо, — Тарберт с любопытством посмотрел по сторонам. — Хотя, пожалуй, я не прочь выпить кофе. Черного — ты, наверное, помнишь».

Берк налил Тарберту чашку кофе и снова наполнил свою: «Садись. Это долгий разговор». Тарберт уселся в кресло, а Берк занял место на диване.

«Прежде всего, — сказал Берк, — я знаю, что ты уже сделал вывод. Ты заключил, что я пережил какие-то крупные неприятности, травмировавшие и полностью изменившие мою личность».

«Я заметил изменения», — признал Тарберт.

«Изменения к худшему, надо полагать?»

«Если ты настаиваешь... да, к худшему, — вежливо отозвался Тарберт. — Хотя я не могу точно определить характер изменений».

«Тем не менее, теперь я тебе решительно неприятен. Ты спрашиваешь себя: почему? Ведь мы давно были друзьями».

Тарберт задумчиво улыбнулся: «Как ты можешь быть так в этом уверен?»

«Это аспект сложившейся ситуации — один из важнейших аспектов. Я упоминаю о нем, чтобы ты мог с самого начала не обращать особого внимания на это инстинктивное изменение отношения ко мне и, может быть, полностью игнорировать его».

«Понятно, — сказал Тарберт. — Продолжай».

«Через некоторое время я всё объясню к твоему полному удовлетворению. Но прежде всего я вынужден воззвать ко всей твоей профессиональной объективности, чтобы ты забыл о странной новой неприязни, которую ты ко мне испытываешь. Она несомненно существует — этот факт невозможно отрицать — но уверяю тебя: эта неприязнь носит искусственный характер, она внушена посторонним влиянием».

«Очень хорошо, — отозвался Тарберт. — Постараюсь сдерживать свои эмоции. Продолжай. Я слушаю — внимательно слушаю».

Берк поколебался, тщательно выбирая слова: «В самом широком смысле моя история заключается в следующем. Я случайно обнаружил совершенно неизведанную область знаний — и для того, чтобы ее изучить, мне нужна твоя помощь. Мне мешает аура, вызывающая невольную ненависть у всех, кто меня окружает. Вчера вечером на меня напали на улице незнакомцы; я не смею показываться на людях».

«Область знаний, о которой ты упомянул... — осторожно произнес Тарберт. — Она отличается психическими свойствами?»

«В какой-то мере. Хотя я предпочел бы не применять этот термин, он влечет за собой слишком много метафизических ассоциаций. Я не имею ни малейшего представления о том, какого рода терминологию следует применять в данном случае. Но лучше говорить о «псионных» явлениях». Заметив тщательную собранность и сдержанность Тарберта, Берк сказал: «Я не позвал тебя сюда, чтобы обсуждать абстрактные теории. То, о чем я говорю, носит не более «психический» характер, чем электричество. Мы не видим псионную материю, но можем наблюдать за ее воздействием, за последствиями ее существования. Неприязнь, которую ты ко мне испытываешь — одно из таких последствий».

«Я больше не испытываю такую неприязнь, — размышлял вслух Тарберт, — с тех пор, как попытался подавить ее в себе... Я замечаю физическое недомогание, нечто вроде легкой головной боли, с примесью тошноты».

«Не игнорируй эти ощущения полностью, потому что внешнее воздействие не исчезло, — сказал Берк. — Тебе нужно сохранять бдительность».

«Хорошо, — согласился Тарберт. — Я начеку».

«Источник явлений, о которых пойдет речь... — Берк искал подходящее слово, — сила, воздействия которой мне удалось временно избежать. В данный момент источник этой силы рассматривает меня как угрозу. Эта сила оказывает влияние на твой ум, надеясь убедить тебя отказать мне в помощи. Я не знаю, какое давление она оказывает и каким образом, потому что не знаю, в какой степени эта сила разумна. Но она достаточно сознательна, чтобы понимать исходящую от меня угрозу ее существованию».

Тарберт кивнул: «Да. Я чувствую это давление. Я ощущаю побуждение — странное дело! — побуждение тебя убить». Физик улыбнулся: «На эмоциональном, но не рациональном уровне, к счастью. Да, я заинтригован, должен признаться... Никогда не подозревал, что такие вещи возможны».