Братья наши меньшие - Данихнов Владимир Борисович - Страница 65

— По магистрали нам не проехать, — пропел водитель, — по магистрали нам не пройти. Там военных полно, и настроены они решительно. Говорят, из Мелерова две роты пригнали и из Бушковичей рота на подходе. Части все элитные, контрактники, а не призывники зеленые. Слыхал, корешок? Мэрию вчера студенты и мясные бандиты взяли, кучу народа перевешали и постреляли, хотя мэр, говорят, успел сбежать. Ловко Желтый Директор действует, ничего не скажешь.

— При чем тут Желтый Директор? — разозлился я. — Что у меня с плечом?

— Как что, корефанчик? Здоровое у тебя плечо, все ништяк, мать его за ляжку.

— Но как?

— Дык я и вылечил, — усмехнулся водитель. — Способность у меня такая — лечить. Мамой клянусь, не вру!

Левой рукой он спустил воротничок книзу, и я увидел краешек скарабея. Скарабей болтался на теле, как бородавка, и, кажется, тускло светился в темноте.

— Погоди… это был ты? В Левобережье?

— Так точно, гражданин Полев! Запарили вы меня тогда, ребята, своими разъездами туда и обратно совсем достали. Хотя я вас понимаю, конечно. Я, например, с самого детства о приключениях мечтал, да и по старости иногда такая охота отправиться в путь-дорогу возьмет, что хоть волком вой. Мечтается, бывает, захватить хлеба краюху да косячок забитый и натворить что-нибудь… этакое, уехать куда глаза глядят. Тебе тоже дома не сиделось, корешок?

— Типа того. В общем… спасибо, что вылечили, господин… э-э…

— Называй Джа, Раста, дядя Нарк — не ошибешься. Настоящее имя я не помню, да и незачем оно тебе. А так как наркоман я заядлый и незалеченный и к тому же сдохну скоро от рака легких — вот незадача, всех могу вылечить, а себя нет! — то самое оно будет звать меня именно Джа. Или дядя Нарк. Вот мы, кстати, и приехали, корешок.

Машина проехала мимо чащи и свернула в деревеньку. Может быть, здесь был когда-то колхоз. Друг к другу жались бревенчатые дома с черными провалами окон и покосившимися заборами, а вдалеке угадывались очертания двухэтажного кирпичного дома. Большая часть крыши его обвалилась. На фасаде, прикрепленные к арматуре, висели метровые буквы красного цвета, некоторых не хватало, а оставшиеся сливались в слово «ДКУРЫ».

— Дом куры, — сказал Джа приглушено и толкнул роботенка в бок. — Ну?

— Что «ну»? — буркнул Коля.

— Ты взрослым не перечь! — строго сказал Раста и добавил: — Символично, разве нет? Дом куры и ты тож с курицей! — Он захохотал.

— Не лезь к мальчишке, — прошептала с ненавистью Наташа.

— О, и цыпа тож на месте, — грустно вздохнул Раста, потушил фары и посигналил. Тот же час в окошке домика напротив зажегся тусклый огонек. Джа затянулся и сказал с ехидцей: — Ну что, Наташка, задницу тебе сейчас надерут, по полной программе вставят. Не завидую тебе, цыпа. Готова?

— Пошел ты!.. — чуть не плача, ответила она.

— Ладно. Вперед, друзья-товарищи, — сказал Раста. — И дружка своего из багажника заберите. Боюсь, как бы не задохнулся, у меня там рыба не первой свежести хранится, все выкинуть забывал, а сейчас и не буду — она, рыбка-то, как память о моей последней рыбалке… — Он замолчал и закашлялся.

Наташка вышла немедленно и, не оборачиваясь, пошлепала по грязи к домику. Коля Громов тоже вышел и замер. Его курточка была изрядно испачкана куриным пометом. Лиза сидела на руках тихо и, кажется, дремала.

Раста поцокал языком, глядя Наташке вслед:

— Шлюха, а гордая. Ладно, бывай, корешок. Может, как-нибудь свидимся. — Он протянул мне мозолистую морщинистую руку, и я осторожно пожал ее:

— Вы правда меня вылечили?

— Ага, — буркнул он.

— Но как это у вас получилось?

— Ну как, как… не знаю как. Руку приложил — и порядок. Не сразу, конечно, зажило. Час пришлось ждать, не отрывая руки, ежа тебе в рыло.

— Но…

— …как? Слушай, корешок, я человек необразованный, образования институтского не имею, но другие, которые в деле шарят, кой-чего мне нашептали. Может, знаешь, у нас тут, еще в Союзе, опыты проводились. Брали, к примеру, голову старой собаки и пришивали ее к телу молодой, живой и здоровой. Голова старой молодела. Вот и у меня что-то такое, корешок. Кладу руку на твою рану — и рука моя вливается в твое тело. И отдаю тебе таким макаром свою способность ненадолго: ре… регенерация, вот как эта способность называется. Больше ничего не знаю, ты уж извини, оно само собой получается. Потом, когда вижу, что рана затянулась, руку убираю — и порядок. А теперь дуй за Наташкой, корешок, а то и тебе задницу надерут, етить ее направо. Директора у нас строгие.

Я развернулся и пошел к дому, а он хрипло засмеялся мне вслед и крикнул:

— Знаешь, что главное в жизни, корешок?

— Любовь? — предположил я, наморщив лоб, потому что мне показалось вдруг очень важным ответить на этот вопрос верно. — Благородство? Самопожертвование?

— Приключения, корешок! Приключения!

Когда, миновав захламленную переднюю, мы с Колей и Прокуроровым ввалились в необжитую комнату, которую освещала единственная тусклая лампочка под потолком, то немало удивились.

В комнате стояли мужчины в серых плащах и с желтыми банданами на головах, а в руках они держали автоматы. Впереди всех стоял Панин и мерзко скалился. Наташа стояла у окна и курила, а в ее спину упирался ствол.

— Вот… — сказал я и замолчал.

— Семка! — закричал Прокуроров, выбираясь из-за моей спины, прячась за спины автоматчиков: — Братишка, ты спас меня!

Он полез к Панину обниматься, но тот остановил его движением руки, схватил за плечо и толкнул к автоматчикам. Внимательно осмотрел нас, задержал взгляд на Наташке, перед которой на подоконнике стояла зажженная свеча.

— Так, — сказал Панин. — Полев, иди за мной. — Наташке: — Ты — тоже за мной. Ребенок чей?

— Мой… — пробормотал я. — Куда директоров дели, гады?

— На заднем дворе они, землю целуют.

— Жалко пацаненка, — пробормотал кто-то из автоматчиков.

— Сам знаю! — рявкнул Панин. — Мы что — звери? Мы боремся за лучший мир. Лучший мир достанется детям. Полев, хватай ребенка — и вперед.

Сигарета в Наташиных пальцах переломилась пополам. Она этого, кажется, не заметила. Парень с автоматом подошел к ней и схватил за руку, потянул за собой. Наташа сопротивлялась, выдергивала руку, но вяло.

Меня подтолкнули стволом в спину. Я схватил Колю за руку и послушно вышел из комнаты в темный коридор. Осколки разбитого стекла скрипели под ногами, я смотрел, не отрываясь, в пол.

Наташа прошептала сзади:

— Вот суки…

Коля шепнул:

— Мы не туда пришли?

А я ответил:

— Не туда и не в то время.

Первым, кого мы увидели, выйдя из дома, оказался дядя Нарк. Он махал нам рукой и улыбался, стоя у своей легковушки.

— Иуда! — крикнула, плача, Наташа. — Что ты натворил?

— Расслабься, Наташенька, расслабься, милая моя цыпочка! Мне все равно осталось жить два или три месяца!

— Гад!

— Умру я скоро, котенок! Все равно ведь умру!

— Подонок! Я убью тебя!

— Необязательно это делать, милая! Мне все равно мало осталось!

— Зараза! Ты все подстроил специально, потому что тебе мало осталось!

— Расслабься, Наташенька, цыпонька! Главное знаешь что? Приключения!

Он вытянул из-за уха папиросу и сунул ее в рот. Подмигнул мне на прощание.

Подталкивая автоматами, нас впихнули в салон старенькой «газели». Салон был отгорожен от водителя кусками покрашенной в черный цвет фанеры, створки задней двери оказались заварены. Основную дверь автоматчик закрыл снаружи на самодельный висячий замок. Стало совсем темно, потому что окна в «газели» были закрашены аспидно-черной краской. Кресел не нашлось, только пустые деревянные ящики. Пахло картошкой и луком.

— Ну надо же! — бесновалась Наташа. — Гад! Предатель!

Я уселся на ящик, а Коля устроился рядом. Наташа опустилась прямо на пол и там тихонько шуршала картофелиной, перекатывая ее с места на место. Наташу звук перекатываемой картофелины, может, и успокаивал, а меня — раздражал.