Ведун. Слово воина: Слово воина. Паутина зла. Заклятие предков - Пронин Игорь - Страница 45

Она уселась, громко хлопнула в ладоши:

– Павла! Одеваться неси! И вели мужикам, чтобы в дорогу сбирались.

– Пора, значит, – перекатился к своей одежде Олег и торопливо натянул штаны. Шастать голым перед служанками ему все-таки не нравилось.

Потом спустился к реке, ополоснулся холодной водой, избавляясь от ощущения ирреальности происходящего.

– Ква-ква три раза. Мне нужно выспаться. Выспаться хоть одну ночь.

Он встал на колени, опустил голову в воду, немного ею покрутил, потом хорошенько тряхнул, разбрызгивая воду, и поднялся обратно на берег.

Боярская свита уже успела собрать палатку. Хмурый ратник запихивал в объемную суму мятые овечьи шкуры, девки крутились вокруг Вереи, что-то поправляя в ее прическе. На этот раз девушка снова облачилась в парчу, опоясалась наборным поясом из янтаря и яшмы со свисающим с него небольшим ножом и мягкой сумкой.

Олег еще раз тряхнул головой, потом натянул рубашку, подобрал свой ремень.

– Поезжайте, – распорядилась Верея, взмахнув рукой. – Я вас догоню.

Молчаливые, как призраки, ее слуги поднялись в седла, прихватили заводных лошадей, неторопливой рысью поскакали в сторону дороги. Середин проводил их взглядом, потом посмотрел на своих лошадей. Они так и стояли неоседланными и ненавьюченными.

– Слуги совсем обленились, – усмехнулась девушка. – Помоги мне сесть.

Середин подошел в упор, положил ладони ей на пояс, чуть наклонился вперед. Их губы слегка соприкоснулись – Олег ощутил горячее дыхание. Потом он напрягся и подсадил боярыню в седло. Боком – только так она и могла сидеть в своем драгоценном наряде.

– Моя усадьба совсем рядом, Олег, – подобрала поводья Верея и легонько хлопнула своего коня по крупу, посылая его вперед. – Она в Колпи, стоит над самым родником. Очень удобно, когда оказываешься в осаде.

Скакун пошел широким шагом, но девушка легким прикосновением направила его по кругу, кружась около Середина, словно акула перед броском.

– Ты очень хорош, Олег. Даже больше чем хорош, – с легкой улыбкой сказала она. – И я очень рада буду увидеть тебя на праздниках, на которые меня будут приглашать. Даже больше, чем увидеть. Но только в усадьбе моей тебя заметить не должны. Ты сам обязан понимать, Олег. Я – боярыня, хозяйка полновластная земель многих, дочь бояр именитых, из рода Словеновского. А ты – обычный ведун, бродяга бездомный. Негоже нам вместе быть. Одно дело – на веселье побаловать по-молодому. Другое – в дом мужчину привести. И запомни, коли сын у меня родится, то не твой он будет, а мой и токмо мой, у Сварога и Дидилии вымоленный. И думать о чем-либо забудь! Прощай, Олег. Я благодарна за тебя веселому Лелио… Но прощай. Моя усадьба называется Колпь, и даже случайно ты не должен забредать в ее окрестности. Прощай!

Она снова огрела ладонью своего коня, но на этот раз со всей силы, и стремительным галопом унеслась за излучину реки.

– Вот, зараза, – не без восхищения сказал ей вслед Олег. – Не женщина, а удав. Выдавила до капли – и даже спасибо не сказала! Нет, не хотел бы я оказаться среди ее дворни…

Пожалуй, что-то вроде обиды он все-таки испытал. Но ее внезапная выходка самодовольной боярыни чудесным образом развязала ему руки. Он обладал двумя лошадьми, небольшим припасом, деньгами для дороги. Но самое главное – не имел никаких обязательств. В этот раз болтливый язычок оказался диво как на замке.

– И все равно зараза, – так же беззлобно повторил Олег, разделся, сбежал по берегу и ухнулся в воду. Немного освежившись, он собрал в дорогу лошадей, оделся сам, поднялся верхом и повернул в противоположную от усадьбы Колпь сторону.

Для человека, привыкшего ежедневно принимать душ с утра и после работы, довольно трудно находиться в пути куда как больше полумесяца. Особенно, когда даже искупаться удается только через три дня на третий, а переодеться и вовсе невозможно. Но теперь он был свободен, как весенняя птица, и мог делать то, что заблагорассудится, не подчиняясь нуждам пути или потребностям всякого рода бояр, воевод и князей.

Миновав Бахтино на рысях, на ближайшем распутье он повернул направо и часа за два добрался до очередной деревеньки. Причем достаточно большой – дворов десять, не менее. Решив, что от усадьбы вероломной любовницы он уехал уже достаточно далеко, Середин выбрал двор побогаче – с забранными слюдой окнами, резным крыльцом, тремя сараями, с высоким, прикрытым деревянной крышкой, стогом за изгородью и новеньким овином на огороде, – спешился, постучал, зажав кистень в кулаке, в ворота. Вскоре скрипнула дверь, на крыльцо вышел морщинистый, но еще крепкий с виду старик с тоненькой седой бородой, одетый, как и положено простому мужику, в полотняные рубаху и штаны.

– Чего надобно, калика перехожий? – с хрипотцой спросил он. – У нас ныне не до песен.

– Я калика? – изумленно приподнял брови Середин. – Ты чего, отец? Шутишь так хитро?

Старик перевел взгляд с гостя на коней за его спиной, испуганно вздрогнул:

– Ой, прости, богатырь. Годы мои не те, и глаза не те стали.

– Чего там, деда Буня? – следом за ним выглянула женщина лет тридцати, вся распаренная, в кожаном фартуке и с засученными на рубашке рукавами. Заметила Олега, кивнула: – Здрав будь, мил человек.

– И вам всего доброго, – кивнул Середин. – Что это за селение такое?

– Клюшниково соседи кличут. Никак, ищешь кого?

– Да вот хотел бы поесть сытно. Мясца жареного, хлебушка свежего. Капустки там, грибков соленых. В баньку бы сходить хотел, да чтобы тряпье мое кто-нибудь постирал. Поспать бы хотел. От души поспать, дня три.

– Тебе тут, что, мил человек, – опешила от подобной наглости женщина, – постоялый двор, что ли?

– А я думал, серебро не только на постоялых дворах любят, – усмехнулся Середин и выложил на перила крыльца приготовленную монету.

– Мало, – моментально отреагировал старик. – За три дня три деньги с тебя спрошу.

– Деда! – укоризненно воскликнула женщина.

– Ты, хозяин, – наклонился вперед Олег, – гостя-то сперва напои, накорми, баньку стопи да спать уложи. А уж потом остатки и спрашивай.

И он подвинул монету к старику.

– Ты ворота-то отвори, Любава, – сказал дед Буня, сграбастывая серебро. – Коней прими у человека. В погреб сбегай да за водой для бани. Горницу освободи.

Женщина, оправив платок, спустилась с крыльца, чем-то загрохотала. Одна из створок поползла в сторону.

– Мяса я могу токмо тушеного из погреба принесть, – со вздохом сообщила она, забирая поводья. – Но есть щи, горячие, сегодняшние. В печи еще. А баня…

– Не все сразу, Любавушка, – остановил ее Олег. – Я сейчас переоденусь, одежду старую отдам, а сам на сеновал пойду. Забыл уже, когда в последний раз высыпался. Как проснусь, так об остальном и поговорим. Сеновал-то есть у вас?

– Знамо есть, мил человек, – кивнула женщина. – За домом, над хлевом мы его сделали.

– А зовут меня Олегом, – добавил Середин. – Впрочем, неважно.

Он отошел за угол, скинул грязную одежду и, развязав суму с последней чистой рубашкой, накинул ее сразу и вместо верха, и вместо низа – благо она была до колен. Снятое отдал Любаве, а потом, найдя хлев, забрался по приставной лестнице под крышу и глубоко зарылся в ароматное сено.

Проснулся ведун от плавного нагревания привязанного к запястью креста. Рука привычно скользнула к рукояти сабли – но тут что-то зашевелилось в носу, Олег чихнул и открыл глаза. Прямо перед ним стоял очень низенький, мохнатый человечек в полотняной курточке, но без штанов, с остроконечными ушами и большими круглыми глазами.

– Вставай, надоел, – сказал человечек и юркнул в сено, растворившись, как и не было.

Середин сладко потянулся, передернул плечами, выглянул наружу. Солнце, похоже, только-только перевалило зенит. По двору под лестницей бродили курицы, на натянутой к ближнему сараю веревке болталась его одежда, начиная с джинсов и заканчивая трусами. Хлопнула дверь. Любава, с подоткнутой юбкой, торопливо пересекла двор, взяла бадью с водой, повернула обратно.