Во имя Абартона (СИ) - Иорданская Дарья Алексеевна - Страница 47

А на балах, как говорится, всякое происходит. Даже если этот бал — университетский.

- Миро, - вздохнула Мэб, пытаясь найти оправдание своему рвущемуся наружу раздражению. - Сегодня на балу присутствует фрейлина королевы, а еще доктор Джермин и господин Верне. Последний даст нам грант, или нет, и это напрямую зависит от нашего — и вашего — поведения. Вы хотите скандалом разрушить репутацию Абартона?

Миро кривы ухмыльнулся.

- Бросьте, профессор. Всем известно, как у нас делаются дела. Для чего все мы здесь. Мальчики — чтобы получить диплом и повесить на стенку в кабинете, девочки — чтобы выйти замуж за мальчика с дипломом на стенке. Девочки должны быть невинны, мальчики — счастливы, и для того-то и существуют целые толпы спелых, аппетитных служаночек, поварих, медсестричек, про…

Тут Миро все же хватило ума замолчать.

- У вас… интересный взгляд на происходящее, - вздохнула Мэб. Интересный и, на изрядную долю, справедливый, о чем она, конечно, промолчала. - Держите свое… счастье при себе, Миро, хотя бы до отъезда Верне. У нас и так масса неприятностей.

Миро фыркнул, развернулся и убежал в огнями сияющий полумрак. Можно было не сомневаться, на поиски новых, спелых и аппетитных. Мэб искренне надеялась, что этому циничному юнцу хватит ума удовлетворять себя за счет служанок, не посягая на протеже королевы.

Или он уже посягнул, а потом еще развесил те мерзкие фотоснимки?

- Не подарите мне танец, леди Мэб?

Голос Верне едва не заставил ее подскочить на месте. Сердце подпрыгнуло к горлу, вызывая приступ тошноты. Как давно здесь Верне? Что он слышал? Мэб обернулась. Выглядел мужчина великолепно. Чары то и дело норовили подкинуть картинку: Реджинальд в вечернем наряде, с перьями в волосах. Майский король. Короновать Верне даже в шутку никто не стал, конечно, он выглядел солидно, сверкал алмазными запонками, алмазной булавкой в галстуке, алмазной улыбкой, и перстень у него был тоже с внушительным алмазом. Все это переливалось так соблазнительно.

- Вы, кажется, избегали меня в последние дни, - посетовал Верне, протягивая руку.

Мэб ее приняла и позволила вывести себя на танцевальную площадку, где уже звучал вальс-гьери. Медленный, чувственный, сейчас он трепал нервы.

- Простите, Кристиан, у меня были насыщенные дни. Скоро ведь экзамены.

Верне улыбнулся еще шире.

- Вы на редкость ответственно подходите к своей работе.

- Как и все в Абартоне.

- Вам не нужно делать своему Университету рекламу, - укорил Верне.

Его рука легла на талию Мэб, потом, после короткой заминки, вторая. Так вальс-гьери не танцевали уже лет пять или шесть, но до колоний, должно быть, новости идут долго. Пришлось обнять его за шею, позволяя увлечь себя в пучину этого дикого, безумного, чувственного кружения. Руки были горячи. Глаза сияли бриллиантами — точно запонки. В изгибе губ чудилось что-то порочное и в то же время — притягательное. Впрочем, порок вообще притягателен.

Мэб отдалась танцу, и вскоре уже позабыла обо всем на свете кроме этого кружения, парения, падения в бездну. Музыка звучала где-то далеко-далеко, но в вальсе-гьери ее вел великолепный партнер, и она могла бы танцевать в полной тишине. И в какой-то момент тишина эта настала, и пала тьма, и все сконцентрировалось на крошечном пятачке света, озаренном бриллиантовым сиянием. Раскаленные руки скользнули ниже, обхватили ягодицы Мэб, прижимая теснее к крепкому, сильному, горячему телу. Животом она ощутила желание мужчины, и краска прилила к щекам. А потом под спиной оказалось чуть шершавое дерево лавочки, местами облупившаяся краска царапала плечо, а прохладный ветер овевал голые, бесстыдно разведенные бедра. Горячие руки касались их, поднимались к животу, задирали юбку все выше, обнажая тело, едва скрытое тонким шелковым бельем, на смену рукам приходил жадный жаркий рот, заставляющий стонать и выгибаться. Это было великолепно, ослепляюще, дико и необыкновенно желанно.

Слишком великолепно.

Знакомо.

Не по-настоящему.

Мэб отшатнулась, упала со скамьи, ударившись локтем и отползла в сторону, пытаясь одновременно опустить юбку и натянуть приспущенные штанишки. Верне разогнулся. Глаза его светились в темноте, и это зрелище пугало до дрожи, до икоты. Желание пропало совсем. А может и не было его, один только дурман.

- Итак, - сухим, неприятным тоном сказал человек, только что желавший овладеть Мэб, - вы — не девственница.

- Нет, - с трудом ответила Мэб. Горло точно пеплом забило.

- И кто же пробил целку?

Сказано было до того восхитительно вульгарно, что весь дурман окончательно слетел с Мэб, оставив ее одновременно освобожденной и точно в грязи измазанной. Она поднялась, невозмутимо подтянула штанишки, чулки, поправила юбку и принялась отряхиваться. Хотелось оказаться дома, принять ванну и тереть, тереть те места, где ее касался этот… подходящего слова у Мэб не было.

- Значит, слухи про вас и этого черныша правда? - процедил Верне.

- Черныша?

- Поскребыша. Эншо.

- Жак Дежернон. Это если вас интересует, кто… как вы сказали? - Мэб передернуло от отвращения. Как могла она хотя бы на минуту очароваться этим отребьем? - Можете отправиться в Вандомэ и высказать ему свои претензии.

Она подняла слетевшую с ноги туфельку, надела, присела на одно колено, чтобы застегнуть пуговку.

- Я собирался жениться на вас, - сказал Верне укоризненно.

Поза была неустойчивой, и Мэб едва не упала. Пришлось ладонью упереться во влажную, покрытую первой росой траву.

- Однако ваша мать, исключительно честная леди, выказала обеспокоенность, и я решил проверить, - Верне закурил, и один только запах табака, должно быть, навеки был с ним теперь проассоциирован. В это мгновение Мэб табак возненавидела. - Мне нелегко было поверить, Мэб, вы ведь практикующая колдунья. А тут… как вы могли?!

То, что зародилось в горле, не было ни смехом, ни плачем. Это был страшный звук, схожий с вороньим карканьем. Это был позыв к тошноте.

- Вы… - Мэб не могла справиться с комом, с тошнотой, с кривящимся ртом. Ее трясло от гнева. - Вы… проверили? Убедились?

- Увы, леди Дерован права, - сокрушенно покачал головой Верне. - Наш с вами брак невозможен. Не в ближайшие девять месяцев во всяком случае.

- Отчего же не двадцать два? - рыкнула Мэб. - А вдруг я слониха?!

Только когда ладони обожгло огнем, она поняла, что с трудом контролирует собственные силы. Еще немного, и она начнет осыпать Кристиана Верне молниями, и до тех пор, пока не сожжет дотла. А потом… потом… Мэб представила себе, как, точно ведьма в кинофильме, седлает метлу, летит в имение и… и… и…

- Никогда. Больше. Не. Попадайтесь. Мне. На. Глаза, - отчеканила Мэб, роняя каждое слово, точно камень. От слов-камней шла рябь по спокойной воде. Каждое заставляло лицо Верне дергаться, точно она била прямо по нервам. - Никогда.

И она побежала, стиснув зубы, загоняя слезы назад, давясь злыми рыданиями. Умом она понимала, что нужно было удалиться с высоко поднятой головой, уйти оскорбленной, но не могла. Было слишком больно. Не из-за Верне, нет. Из-за матери. Из-за уловки. Из-за унизительной, средневековой торговли ее даже не телом — невинностью, как будто был в ней какой-то смысл.

Как удивительно точен был в своих определениях Реджинальд. Карета и в самом деле обратилась в тыкву, причем, не дожидаясь полуночи. А кучер стал крысой.

Вернее будет сказать — принц оказался крысой.

Как бы Мэб себя не убеждала, это, последнее было не только унизительно, но и обидно. Она жаждала отмщения, а потому сбежала с бала в темноту боковых дорожек, продралась через узкую дыру в живой изгороди, взбежала на крыльцо и, не в силах подниматься по лестнице и рыдать, как и положено несчастной женщине, в своей постели, упала на пол в гостиной и уткнулась в потертую кожаную обивку кресла.

И разрыдалась до икоты.