Славянский меч
(Роман) - Финжгар Франц - Страница 90

По грубым лицам варваров прошло движение, в глазах сверкнуло пламя, они обнажили свои хищные зубы, стиснули кулаки, мышцы на их руках вздулись.

«Звери!» — обрадовался я и тут же испугался: стая голодных львов в пустыне вряд ли была бы опаснее этой толпы, несущей с собой смерть.

Когда совсем стемнело, мы разошлись по обе стороны дорога.

— Как только я хлопну себя по бедру, начинайте. Да смотрите, чтоб не прозевать! Когда я хлопну во второй раз, каждого солдата уже должна обнять Морана. Повозку не трогать! Она моя!

Мне никто не ответил, не возразил ни слова. Крепко стиснув оружие, они укрылись в засаде за кустами и деревьями.

И тут-то началась для меня настоящая пытка. Чем темнее становилось, тем больший страх охватывал меня. Отчаянье впилось в душу железными когтями. Вдруг Ирина не приедет? Или варвары подведут? Вдруг наш план выдали Рустику? Продали ему за большие деньга? А если префект удвоит, утроит охрану? О, если б у меня было сто рук и в сто раз больше сил! Я отпустил бы с богом диких варваров и все взял бы на себя! А вдруг какой-нибудь солдат из охраны уцелеет и поспешит назад в Топер… В погоню за нами поднимется весь гарнизон. И тогда нам не уйти. Они отнимут Ирину, обнаружат след Эпафродита…

Я закрыл глаза от ужаса. Белая дорога, уходившая в ночь, простиралась передо мной. Вдруг какие-то тревожные волны набежали на нее. Из них родились жуткие лица наемников. И вот уже я тону. Ирина хватается за меня. Эпафродит, сбросив свою хламиду, спешит на помощь. Сверкнули кровожадные зубы варваров. Черные когти вонзились в капюшон грека — зазвенело и посыпалось на дорогу золото…

Я сжал ладонями виски, в которых, словно молот по наковальне, стучала кровь. Открыл глаза. Меня била лихорадка. Перед моими глазами уходила вдаль спокойная и мирная дорога.

Что с тобой, Нумида?! Я ударил себя по лбу. Не сходи с ума! Где твое хладнокровие и мужество! Не теряй надежды!

О Христе боже, смилуйся над ангелом!

Тут что-то застучало вдали. Едут! Справа и слева от дороги послышался легкий хруст. Варвары готовились к налету. Меня словно пробудили от тяжкого сна. В мгновенье ока я успокоился. Почувствовал прилив сил. Страх и отчаянье исчезли. И когда дорога загудела под ударами копыт, я даже улыбнулся от радости, предвкушая трудное дело. Варварам я верил сейчас, как самому себе.

Я осторожно выглянул из-за дерева. Две тени появились на дороге. За ними еще две, потом четыре, восемь, десять. Шум колес. Покрытая белым двуколка. Потом снова подпрыгивающие тени. Я сжал в правой руке нож, подобрал левую ногу, согнув ее в колене, и, подняв левую руку, ждал минуты, чтоб дать знак.

Фыркали лошади. Солдаты ехали молча. Изредка подковы высекали искры. Звенели стремена. Вот первые два всадника поравнялись со мной, еще двое, еще, еще… громыхает повозка…

— Хлоп!

Из кустов вылетели дикие тени; взмахи, удары, отрывистые возгласы, и вот я уже на двуколке, пронзенный возница летит под колеса, еще мгновение — и все окончилось, без единого слова, без криков о помощи.

Радован поднял руки, словно подгоняя мчащихся коней, и простонал:

— О-о-о, Нумида, ты спас ее, о, велик Перун!

В этот миг отлетел в сторону сорванный полог, у входа в шатер раздались вопли, началась суматоха, и вбежавший воин закричал:

— Войска! Бежим!

Словно ужаленный, вскочил на ноги Нумида и бросился вон из шатра.

Радован с испугу опрокинул кувшин с вином и кинулся за Нумидой. Вцепившись в него и раскрыв рот, он тяжело ворочал непослушным языком:

— Гунны… вархуны… Тунюш… бежим!

На севере полыхало багряное небо.

— Горят села! — сказал часовой. — Только что примчался беглец. Славины жгут и убивают. Бежим.

— Бежим, бежим! — вопили вокруг. Люди вскакивали на коней, подтягивали ремни и поворачивали к югу.

— Запрягайте! — приказал Нумида.

Четыре раба поспешно пригнали лошадей и бросились запрягать их.

— Что она? — спросил Нумида раба, сидевшего возле повозки.

— Выпила несколько капель гранатового сока и немного вина. Сейчас спит!

На севере ширился кровавый пояс пожарищ. По дороге на неоседланных лошадях мчались беглецы. Воины Нумиды едва сдерживали своих коней. Из леса неслись отчаянные вопли, мычала скотина, каждый спасался, как мог. И даже птицы, гортанно крича, напуганные и растерянные, неслись к югу над головами бегущих.

Нумида сжал руку Радована и увлек его в шатер, который не успел еще убрать.

— Ты вернешься к нам, Радован!

— Вернусь? О, нет, Нумида! Я бегу с тобой. Я бегу к Эпафродиту.

— Нет! Ты должен пробраться к Истоку! Передай ему это письмо! И береги письмо, как зеницу ока! Мои спутники не должны знать, что я — друг славинов! Я должен бежать! А ты иди назад!

Радован возражал, пытался спорить. Но прежде чем он успел произнести что-либо членораздельное, Нумида сунул ему за пазуху письмо и пригрозил:

— Слушайся, старик, если тебе дорога жизнь!

Певец не успел прийти в себя, как уже стоял в одиночестве посреди шатра, а Нумида мчался вслед за повозкой на юг.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

От обгоревших бревен шел серый, зловонный дым. Все кругом было опустошено. Далеко в степь уходили полосы опаленной травы. Кое-где еще тлел ковыль, иногда в кустах вспыхивал огонь, и высоко в небо поднимался дым. На кургане каркали вороны. Ястребы с Гема, учуяв запах паленого мяса, стаями слетались и кружились над пожарищами.

Длинная и широкая полоса разгрома тянулась по всей северной Мезии. Дома были разрушены, хлева опустошены, поля вытоптаны и разорены, леса выжжены. Грозной лавиной наступало войско славинов. Сотни земледельцев в отчаянье, с тоской в груди и проклятиями на высохших губах смотрели на родное пепелище. Словно тысячи тюков, лежали они, связанные, на земле, ожидая решения своей участи. Жуткое мщение нес обагренный кровью славинский меч всюду, куда он достигал. За кости отцов, за сердца сыновей и братьев, око за око, зуб за зуб! День отмщенья!

Исток лежал в одиночестве на вершине холма, далеко от людей. Рядом валялись шлем, доспехи и обнаженный меч. Юноша заложил руки под голову, закрыл глаза, он словно не слышал дикого рева обезумевшего войска, которое в пьяном угаре, точно разнузданные дикари, праздновало победу, радуясь небывалой добыче. Истока не радовала эта добыча. Он мстил за павших Сваруничей, своих братьев. Но такая месть вызывала у него отвращение. Это не было похоже на войну, на настоящее сражение — это был грабеж, разбой, славины рубили, резали скот, жгли, убивали, нападали, как жаждущие крови пантеры. Мысли Истока возносились над кровавым пламенем, его цель шла дальше пожарищ и разбоя, меч его ни разу не сверкнул с той поры, как славины сшиблись с гуннами. Усталая и пьяная вольница упивалась победой, а он мучился, сердце томила тоска, рука устала от безделья. В глубине души он жалел, что лагерь Хильбудий разрушен, что кости столь доблестного воина гниют в ущелье возле града. О, если б он был жив! О, если б уцелели его когорты! Или пусть бы кто-нибудь другой укрепился за Дунаем! Асбад! Если бы встретить хоть Тунюша! Меч Истока покрылся бы в бою зазубринами, и руки бы не устали. И если бы он, последний Сварунич, пал бы в битве, что из того? Один герой сразил бы другого героя!

Сердце Истока стремилось за Гем. Ему казалось, будто его призывает судьба, сами боги указывают ему путь на юг. По лицу его прошло сомнение. Судьба? Боги? Нет, не судьба и не боги его призывают. А любовь к своему народу и к Ирине. И он последует за голосом любви. Последует! Немедля. Пусть придется идти до самых Афин, идти всю зиму — он должен ее найти! Он вернется с нею. А потом? Потом с войском на юг!

Исток решительно сел, потом поднялся и посмотрел на пожарище и на поле боя.

— Хватит. — Отвращение и гнев появились на его лице. — Хватит резни! Вы отомстили. Теперь я хочу битвы. Такой битвы, чтоб испугался Управда, узнав о том, как Орион сокрушил легионы ромеев.