Город. Хроника осады (СИ) - Резвухин Евгений Юрьевич - Страница 42

Оба, подполковник и начальник штаба переводят взгляды на ожидающую участь десятку. Не совещаясь, майор просто кивает. Кое что не может быть прощено.

Ольхово. Шахтерский городок. Тоже время

Людмила открывает глаза, едва вдали раздаются самые первые выстрелы. За дни практически непрерывного грохота Ольхово свыкается с канонадами, ставшими неотъемлемой частью жизни и все меньше обращает внимание. Так что женщина лишь слегка приподнимается, оборачиваясь на закопошившихся в углу детей.

Из наглухо задвинутых штор утренние лучи солнца лишь в самую малость проникают в строение. Из полумрака можно рассмотреть самодельный деревянный стол, укрытый застиранной, посеревшей, но все же всегда чистой скатертью.

С большой печи, из вороха одеял и шкур выныривает взъерошенная копна волос. Даже в темени Людмила безошибочно узнает младшего, вертящего рассеяно головой.

– Что случилось? – с нотками испуга сонно лепечет он, расчесывая пальцами волосы.

– Спи, – вяло оборачивается к Анатолию уткнувшийся к стене Михаил, – это далеко.

Дом сотрясает от самого фундамента до крыши. Оглушительный, закупоривший уши взрыв разом разбивает окна. Мириады осколков мелкими жужжащими осами разлетаются по строению. Под острый запах пороха несколько кусков железа будто картон пронизывают дом, оставляя отметины на стенах. Вся комната словно туманом окутывается осыпавшейся штукатуркой.

Насмерть перепуганные дети на перебой верещат, парализованные и тщетно с головой укутывающиеся в одеяло.

– Вставайте! – быстро приходит в себя мать.

Женщина отбрасывает шкуры и разом, рискуя изранить серьезно ноги о стекла и острый мусор, вскакивает на пол. Сию же секунду Людмиле приходиться упасть навзничь. Ниже на пару домов попадает еще один снаряд, разорвавшись прямо на брусчатке. Обломки уличной кладки еще больше увеличивают разрушения.

Осколки и прочая мелочь барабанят по крыше. За короткие удары сердца дом переворачивается с верх на голову до неузнаваемости. Поразительно метким ударом лежит разбитая в дребезги ваза и выброшенные цветы валяются в луже по среди скалящих зубы обломков. Длинный рог ржавого, обожженного куска снаряда торчит прямо из фотокарточки мужа, пригвоздив к стене шампуром. Лишь каким-то чудом семья остается без единой царапины.

– Поднимайтесь, живее! – Людмиле приходится силком выволакивать запаниковавших братьев.

Обстрел продолжается, но сейчас, под длинный свист, снаряды рвутся чуть вдали. Женщина успевает схватить из под лавки стоптанные башмаки, натянув не зашнуровывая.

– Миша! – дергает она старшего, бросаясь к комоду. – Бери брата и бегите в погреб.

Страшно до икоты остаться замурованными в холодном подвале, но в израненной Федоровке говорят иного выхода нет. Проводив взглядом убегающий детей, Людмила наконец извлекает затолканную среди вещей и белья медицинскую сумку. Прижав к груди, она рвется наружу, до распахнутой двери, искрящейся просветами попаданий, остается пару шагов.

В себя женщина приходит, неизвестно как оказавшись на пороге, распластанная на холодном бетоне. Сквозь гул в ушах, голоса гомонящих людей слышны будто на другом конце улицы. Людмила неуверенно ворочается, как-то отстраненно глядя на объятый пламенем соседский дом. Очень старая, едва не разваливающаяся на ветру постройка быстро покрывается бушующим пламенем. Едкий, разъедающий глаза дым стелется по земле. Огонь глотает давно не скошенную, высушенную на солнце траву и тянется к разнообразным деревянным постройкам.

– Мама! – доносится всхлип Анатолия, отчаянно теребящего мать за рукав ночнушки.

Людмила прикладывает ладонь ко лбу, пару секунд глядя на след от крови. Видимо рассекла при падении.

– Помоги мне приподняться, – шепчет она, все больше приходя в себя и пытаясь приподняться на локтях.

По средине улицы лежит Пахом, истекая кровью. Несчастный одинокий старик, по возрасту болея, даже в жаркую погоду не расстается с ватным тулупом и валенками. Миша вертится в панике вокруг деда, тщетно пытаясь перекрыть вырывающуюся из разодранной шеи толчки.

– Зажми сильнее. Не пальцами, придави кулаком, – быстро велит отошедшая от шока медсестра.

Еще не поздно, думает она, отточенными движениями расстегивая сумку и извлекая бинты. Рана в шею страшна, ужасна на вид. но не роковая.

– Ты не умрешь, – воспрявшая духом Людмила раскрывает края раны. Пахом. до того тупо таращащий выпученные глаза в небо, вскрикивает и извивается. – Миша, держи его!

Теперь самое трудное – собравшись, женщина под вой раненного старика запускает пальцы прямо в рану.

Не смотря на продолжающийся обстрел, пожары вызывают большее беспокойство. Часть домов на окраинах сплошная деревянная труха. Одинокая выстрелившая искра и пол района превратиться в факел.

На краю квартала раздается истеричное ржание коней. Едва не перевернувшись от резкого поворота, на улицу влетает пожарная повозка. Отчаянная команда в бронзовых шлемах яростно нахлестывают лошадей. стремясь проскочить опасный участок. Сдается безумным храбрецам вот-вот удастся, как слева во дворе дома падает снаряд. Взрывная волна на удачу никого не задевает, но не привыкшие к таким шумам животные теряют управление. Пожарная повозка с цистерной воды разом опрокидывается, погребая под собой людей.

– Тащите скорее! – размахивает руками покинувший убежище мужчина, передавая другим ведра.

Все соседи бросаются к пожару, лихорадочно качая воду с колодцев. Иные бегут с граблями и лопатами, истошно кашляя в гари, но продолжая сбивать расползающийся по кустам и траве огонь.

Пальцы Людмилы находят толстого червя артерии, по рукам бьет пульсирующая кровь. Под Пахомом расползается значительная алая лужа, но главное остановить остальную кровопотерю. Затолкать бинты в саму рану и самое страшное позади.

– Нет! – отчаянно вскрикивает женщина.

Скользкая артерия предательски выстреливает, уходя из пальцев. Новые толчки заливают Людмилу, на ее глазах взгляд притихшего Пахома мутнеет.

– Проклятая Готия! – отплевываясь кричит один из мужиков.

Несколькими ведрами побороть вал огня просто невозможно и он раздраженно швыряет емкость о землю, расплескав воду. Сняв картуз, человек растирает перепачканное сажей и потом лицо.

– Готия? – с долей насмешки перебивает Михаил, как заведенный затаптывая очаги огня с травы, кашляя от дыма и часто моргая раскрасневшимися глазами. – Этот ваш обожаемый Швецов принес сюда войну. Нужны мы готам без военных. Прошли бы маршем и никого не тронули.

– Ту умом тронулся?!

– А что? – шепеляво отзывается другой, сплевывая на землю и опираясь на лопату. – Малец дело говорит.

Тот час поднимается гвалт, спорщики, мало понимая в сути вопроса, подкрепляют аргументы криками. Вот-вот и до кулаков дойдет, но среди спорщиков раздается женский вскрик.

– Да хватит вам! – причитает она, локтем утирая слезы. Все руки залиты кровью. – Крестов на вас нет. Пахом умер ...

Ольхово. Замок Малахова. Ок. 18-00.

До штаба Швецов добредает угрюмой тенью лишь к вечеру. Уставший, за весь день так и не перекусивший, а впереди еще столько дел.

"Лучше в грязь окопов с винтовкой в зубах", – лишь себе жалуется Алексей, поднимаясь по ступеням донжона

Весь день подполковник мотается по городу, лично осматривая повреждения. Нанести реальный урон батальону готам так и не удается, но гражданские кварталы будто потоптал танцующий титан. На окраинах несколько домов разрушены почти полностью, такими темпами подвалы скоро заменят для Ольхово родной очаг.

Вот и сейчас, обернувшись, штаб-офицер видит сгрудившиеся группки штатских. Великолепно обустроенный, всегда идеально прибранный, замковый двор превращается в цыганский табор. Углы быстро обрастают горами мусора, смердя и привлекая внимания роящихся мух. В центре, усевшись прямо на землю, кутаются в пледы и одеяла оставшиеся без крова. Люди инстинктивно тянуться за стены, в надежду на защиту и тепло. Они и сейчас жмутся к кострам, молчаливо глядя в огонь, будто окаменев.