Зимнее серебро - Новик Наоми - Страница 79

— О, до чего блаженный вкус, до чего долгая прохлада! — промурлыкал он. — Зимний король, король льда и стужи, я буду пить тебя, покуда ты не умалишься так, что хрустнешь льдинкой у меня на зубах. Что проку тогда будет от твоего имени? Лучше назови мне его сейчас и отправляйся в пламя, пока не утратил величия!

Зимояр опять весь содрогнулся и сказал почти шепотом:

— Нет.

И это было такое же «нет», как наше «нет» до этого. Зимояр будто бы говорил Чернобогу: что ни сотвори со мной — отдать тебе имя будет еще хуже.

Чернобог разочарованно захрустел.

— Тогда быть тебе в оковах из серебра и в оковах из пламени, пока не передумаешь! Зовите их! — завизжал он. — Зовите их, пусть уведут его и спрячут!

И тут Чернобог покачнулся и едва не упал. Он пошел по комнате, спотыкаясь, роняя стулья, хватаясь за них, и наконец ухватился за тот, который устоял. Чернобог вцепился в спинку стула, и тот не падал, хотя Чернобог дрожал и повесил голову. Царица вдруг бросилась к нему через всю комнату, а он поглядел на нее самым обычным взглядом, как один человек смотрит на другого. Значит, это уже был не Чернобог. И через мгновение он сказал совсем тихо:

— Стража.

Голос у него оказался на диво красивый, как музыка, хотя он и говорил-то еле слышно.

Царь повернулся и махнул рукой на дверь, как он раньше махал на свечи. Только сейчас рука у него была прямая, здоровая и без единого изъяна. Двери распахнулись. Сани с чудищами куда-то исчезли. За дверями оказался просто пустой двор.

— Стража! — уже громко произнес царь, и на двор вбежали несколько человек. Вот у них-то имелись и мечи, и доспехи, но, увидев Зимояра, они перепугались. Встали как вкопанные и вылупились. И давай делать знаки от нечисти.

Царь уже поднял руку, чтобы махнуть страже, как он до того махал на дверь и свечи, но царица ни с того ни с сего ухватила его за руку и опустила ее.

— Не страшитесь! — велела она стражникам. А они все разом обернулись к ней. — Это владыка Зимояров, который наложил на наши земли проклятье долгих зим. И теперь, с Божьей помощью, он схвачен. Мы должны держать его под замком, и тогда в Литвас вернется весна. Вы все богобоязненные люди, не так ли? С Божьим благословением берите каждый по свече и держите свечи вокруг него! И нам нужна веревка, чтобы привязать к его оковам и вести его.

Вид у стражников был перепуганный, но один из них, с большими усами и очень рослый, такой же рослый, как Сергей, ответил царице:

— Государыня, я дерзну сделать это ради вас.

И он пошел на двор, принес оттуда веревку, подошел прямо к Зимояру и привязал ее к цепи. Он отступил, морщась, и я заметил, что кончики пальцев у него совсем белые, вроде как обмороженные. Но он держал в руках эту самую веревку, а другие стражники тоже подошли помочь ему и вместе потянули. Зимояр поднялся на ноги, чтобы они не тащили его волоком. Оставшиеся стражники тоже подошли и взяли свечи.

Но когда они потянули за веревку, он не сразу им подчинился. Сперва он обернулся и поглядел на Мирьем. Она стояла с отцом и матерью и смотрела на него во все глаза. Родители крепко прижимали ее к себе, но лицо у нее по-прежнему было встревоженное, измученное. Она будто все равно боялась, хоть Зимояр и был в оковах. Но Зимояр не стал на нее нападать. Вместо этого он заговорил даже с каким-то удивлением в голосе:

— Госпожа моя, я не чаял, что ты воздашь мне, когда я взял тебя из дома без твоего дозволения и дорожил лишь твоим даром. Но ты ответила мне достойно. Это справедливое воздаяние: трижды оскорбленная, ты назначила цену за себя. И цена эта выше, чем моя жизнь, и мое королевство, и все его жители. Ты отправляешь мой народ в пекло, однако я не стану взыскивать с тебя долга. Все по справедливости.

Он поклонился ей очень низко, развернулся и пошел за стражами, куда они вели его. А Мирьем прижала ладони ко лбу и всхлипнула, точно вот-вот заплачет, и сказала:

— Что я наделала?! Что же мне делать?!

Глава 20

Я совершенно не удивился, узнав, что батюшка моей возлюбленной царицы, оказывается, приберег тайное подземельице за городской стеной и спрятал его под травой и ворохом соломы. Все блестяще продумано и заранее тщательно подготовлено — чего-то в этом духе я уже невольно ожидал от своей ненаглядной: сразу видна папочкина школа.

В стене, рядом с еврейским кварталом, был проход — узкая дверца в конце переулка, втиснутая между двумя домами. Как раз неподалеку от дома, где проходила свадьба. Ирина вела нас туда, за ней следовал молчаливый, будто высеченный из соляной глыбы Зимояр в окружении стражи, и я замыкал процессию. Вид у нас, надо думать, был восхитительный. Ни дать ни взять парад чернокнижников. У меня в животе демон, то есть Чернобог — вот счастье, наконец-то я могу звать своего наездника по имени: приятно познакомиться, — клубился вокруг себя самого и довольно урчал. Хорошо, что хоть час был поздний и на улицах попадались только пропойцы да попрошайки.

Возле стены Ирина откинула в сторону завесу из плюща и отперла дверь ключом из сумочки. По ее указанию половина стражников опасливо прошли друг за дружкой внутрь, держа свечи вокруг нашего безмолвного пленника, а следом за ними рослый красавчик — тот самый удалец с веревкой. Он дернул веревку и втянул Зимояра внутрь. Тот даже не сопротивлялся, хотя при его-то силище вряд ли его можно было куда-то втянуть против воли. У меня до сих пор все тело свербело и болело в тех местах, где по мне погуляли Зимояровы кулаки. Зимояр словно лупил молотом по наковальне, а я лежал на этой наковальне раскаленным куском железа, который надо было расквасить в блин.

Но демон все гнал меня в бой, яростно хватал моими разбитыми руками воздух, а тем временем сломанные ребра протыкали мне легкие, и бедренные кости трескались, и ноги подгибались как тряпичные, и раздробленная челюсть болталась, и зубы сыпались из нее как галька. Я рисковал превратиться в кровавую кашу, но, уверен, даже тогда демон размазал бы меня по полу, чтобы я облепил Зимояровы сапоги. Когда Зимояр наконец впихнул меня в камин и велел Чернобогу сидеть там, я, право, чуть не пустил слезу от счастья и благодарности. Пустил бы, если бы он оказал мне милость и последним ударом раскроил мне череп. Чтобы уж прекратить эти мучения.

Но он просто оставил меня там. И тут появляется ненаглядная Ирина и заключает меня в утешительные объятия. Смех, да и только. Хотела бы утешить — перерезала бы мне горло, и дело с концом. Но я был ей нужен — и ей тоже: ну как же, всем-то я нужен, я такой неисчерпаемо полезный. Так что она присела возле меня и говорит: «Кольцо из огня. Свечи зажечь сумеешь?»

Мне казалось, я в ответ то ли зарыдал, то ли засмеялся — если мое горло вообще способно было издавать звуки. В этом месте мое сознание затуманилось. Но Ирина встряхнула меня за плечи и с чувством промолвила: «Не одолеешь его — будешь вечно тут валяться!»

И я пришел в чувство при мысли о столь чудовищной, беспросветной судьбе.

Я-то считал, что мне ведом жребий пострашнее смерти: о несказанная, нелепейшая наивность! Мое тело было изувечено, но не настолько, чтобы я умер, а лишь настолько, чтобы коптиться тут среди углей и золы. Я так и вообразил себе: стоит кому-нибудь увидеть мои жалкие останки в камине — и из дома все разбегутся, да и из соседних домов тоже. Они накрепко заколотят окна и двери, а то еще гляди решат сжечь дом, и я окажусь погребен под горелыми балками. Так и останусь под ними, а демон будет завывать у меня в ушах и мало-помалу иссушать меня, потому что больше пожирать ему нечего и некого.

Вот поэтому я и поднялся, с грехом пополам просипев заклинание — ручеек волшебства, что влил в меня демон, ошметок мяса, брошенный преданному псу. И я захватил в плен короля Зимояров ради моей возлюбленной царицы и возлюбленного повелителя. И получил награду: вот он я, целехонький! Могу дышать, не извергая горлом кровавых фонтанов! Могу стоять, и ходить, и видеть обоими глазами — о, какое неслыханное счастье! Беда лишь в том, что своей участи я не избежал. Просто отсрочил ее на какое-то время. Судьба поджидала меня, чтобы настичь рано или поздно. Чернобог никогда не отпустит меня, даже умереть не позволит. С какой стати? Он и не должен. Я вписан в свой контракт весь, с головы до пяток. И в этом контракте никаких оговорок, никаких мелких буковок. Я могу изменить только то, что мог изменить всегда — то есть ничего. Ничего, кроме как время от времени отлавливать случайные жизнишки, иссушать их, облизывать жирные пальцы и пытаться по мере сил внушать себе, что все не так уж плохо.