Зимнее серебро - Новик Наоми - Страница 42

— Хорошо, — кивнула я. — Теперь он и мой тоже. — Король тут же помрачнел от столь безжалостного напоминания, кто его супруга. А я мысленно ухмыльнулась. — Но, если тебе угодно, я задам вопрос на иной лад: идет ли снег в солнечном мире сегодня, хотя нынче там весна?

— Да, — ответил он. — Новый снег рождается здесь, лишь когда снег идет в мире смертных. Я немало потрудился над этим снегопадом.

До меня не сразу дошла вся страшная правда. Я уставилась на короля невидящими глазами. Да, мы знали, что Зимояры являются зимой, что вьюги придают им сил, что владыки зимы мчатся к нам из морозного королевства, оседлав метель. Но мне никогда не приходило в голову — и никому не приходило, — что Зимояры творят зиму.

— Но в Литвасе… все перемерзнут или перемрут с голоду! — выдохнула я. — Ты же изведешь весь урожай, и…

Король даже не смотрел в мою сторону, давая тем самым понять, как мало его это заботит. Он обводил взглядом лес за окном, любуясь бескрайним белым покровом, объявшим его королевство. Мне же мерещились в этом белом раздолье лишь голод и смерть. Ясные глаза Зимояра сверкали торжеством, словно только голода и смерти он и добивался. Я сжала кулаки.

— Ты, верно, гордишься собою, — процедила я сквозь сжатые зубы.

— Именно, — ответил он, оборачиваясь ко мне, и я спохватилась, что, наверное, он счел мои слова вопросом. — Гора не будет истекать кровью, пока зима упрочивает ее. И мне есть чем гордиться по праву: я исполнил обетование, хоть цена и была высока, и мои чаяния сбылись.

Выплатив мне сегодняшнюю дань, Зимояр развернулся и собрался было уходить, но вдруг застыл и посмотрел на меня.

— Однако до сего дня я поступал ненадлежаще, — резко произнес он. — Ты не властна ни над моим миром, ни над твоим, но ты являешь собой сосуд высокого волшебства, и мой долг чтить это в тебе. Отныне и впредь все, что ты пожелаешь для своего удобства, будет исполнено. Я приставлю к тебе более подобающих слуг — дам высокого происхождения.

Вот уж чего бы мне вовсе не хотелось: чтобы меня окружали эти высокомерные дворянки, которые будут ненавидеть меня и презирать — под стать моему супругу.

— Мне никого не нужно! — поспешно возразила я. — Теперешние служанки вполне годятся. Если хочешь проявить доброту, лучше прикажи им отвечать на мои вопросы.

— Но я не хочу, — ответил он со слегка брезгливой гримасой, будто я предположила, что ему нравится что-нибудь гадкое. Например, пинать беззащитных зверушек. — Однако ты говоришь так, точно я наложил некий запрет. Ты сама выбрала ответы на вопросы в уплату, хотя вольна была просить что вздумается. Какие уста ответят на твой вопрос задаром, коль скоро ты так высоко ценишь ответы? И какая служанка дерзнет оспорить твою цену?

Когда он ушел, я только руками всплеснула от бессилия. Но хорошо, что он ушел. Видеть его счастливым совсем невыносимо. Уж лучше пусть досадует и злится. Я уселась возле прозрачной стены и смотрела на тяжелый снежный покров, который мой супруг набросил на мир. Мое зеркальце уже заволокло ночной тьмой, а я все сидела. Мне не жаль было герцога и горожан. Но я догадывалась, что ждет мой народ, когда погибнет урожай и голодные заемщики озвереют от отчаяния.

Я думала о родителях. Снег засыплет наш дом и придавит его к земле; холодная ненависть сомкнет вокруг него кольцо. Сумеют ли они бежать в Вышню, к дедушке? Да и поможет ли им это? Я оставила в банке целое состояние, моих денег достанет, чтобы купить проход на юг. Но они ведь ни за что не бросят меня. А лучше бы бросили — сейчас мне этого хотелось как никогда. Они не уедут за границу без меня. Даже если дедушка расскажет им, где я теперь, они не отступятся. Даже если я напишу им фальшиво благодушное письмо — мол, «я теперь королева, и я счастлива тут», — они не поверят. А если и поверят, то выйдет еще хуже, потому что я разобью им сердце. Ведь моя мать плакала, когда я сдернула меха с плеч женщины, еще недавно плевавшей ей вслед. Мать решит, что холод завладел мною и я бросила родителей ради престола кровожадного Зимояра — владыки, которому ничего не стоит заморозить весь мир, лишь бы его хрустальная твердыня оставалась нерушимой.

Наутро, когда Флек и Цоп убирали посуду после завтрака, я объявила им:

— Я хочу покататься.

Мне вдруг пришло в голову, что такое развлечение вполне пристало здешним знатным дамам. А для меня это все-таки возможность бежать. В этот раз я как будто не приказала ничего предосудительного: Флек, не колеблясь, кивнула и повела меня из спальни по головокружительной лестнице к той громадной сводчатой пещере в середине горы.

Спускаться вниз оказалось страшнее, чем подниматься. Теперь мне чудилось, что ступени совсем хрупкие. Они были как стеклянные, и через лестницу я видела глубоко вниз — намного глубже, чем мне хотелось бы. Я очень хорошо различала изящные белые деревья, посаженные безупречными кругами. В середине росли самые высокие, с довольно пышными кронами, в дальнем кругу на ветвях попадались лишь редкие листочки, а иные деревья и вовсе стояли голые.

Наконец мы одолели лестницу, и Флек повела меня через рощу по запутанному лабиринту тропок. Все тропки были ровные, накатанные, как замерзшая гладь пруда, и по обочинам выложены прозрачными камнями. Я не взялась бы отличить один поворот от другого, даже если бы целый день тут проблуждала. Нам встречались Зимояры более высоких сословий, в одежде светлее, чем у Флек; попадались даже одетые в молочно-белое и почти белоснежное. Они не таясь глазели на меня. Некоторые даже украдкой посмеивались при виде моих темных волос, темной кожи и золотой одежды. Я надела корону: всем этим моим подданным нелишне будет напоминать, что перед ними королева.

Мы пересекли пещеру с рощей и на другой стороне вошли в новый коридор — на этот раз широкий, где и сани проехали бы, — а за ним раскинулся еще один луг, где олени пощипывали прозрачные цветы. Прямо посреди луга стояли сани. Ну да, подумала я, здесь-то их ни к чему ставить под крышу. Рядом с санями сидел тот же возничий, что доставил нас сюда; он держал несколько ремней из упряжи — наверное, что-то чинил, хотя никаких инструментов у него в руках я не заметила. Флек сказала ему, что я хочу покататься. Возничий, ни слова не говоря, поднялся, привел пару оленей и проворно впряг их в сани. И открыл для меня дверцу.

Это означало, что затея с побегом в санях провалилась, можно даже время не тратить. Но я все равно влезла внутрь. Возничий сказал что-то оленям, шевельнул поводья, и упряжка тронулась с места. Чуть накренившись, сани въехали в очередной коридор и легко заскользили по снежным дорожкам. Я вцепилась в бортик, чтобы не выпасть. Мне казалось, что сейчас мы мчимся намного быстрее, чем когда ехали из Вышни, но, может, это оттого, что наш путь лежит вниз, через темный проход к серебряным воротам. Олени приглушенно цокали по гладкому льду, словно танцевали, и вот впереди темноту надломил слепящий свет, и ворота распахнулись, и мы вылетели на сияющий склон горы и понеслись к снежному лесу.

Я все цеплялась за бортик. Холодный ветер ударил мне в лицо, я глубоко вдохнула и вдруг ощутила радость — от движения, от того, что я больше не взаперти. Все-таки не зря я решила покататься.

— Балагула![3] — позвала я. Возничий сначала опешил, в точности как Флек и Цоп, и заозирался, будто желая удостовериться, что я обращаюсь к нему. — Я хочу поехать в Вышню. — Он недоуменно воззрился на меня, и я добавила: — В то место, куда ты приезжал за мной в день свадьбы.

Он содрогнулся, словно я попросила его доставить меня к вратам ада.

— В солнечный мир? В те края нам путь заказан. Разве только по велению короля и по королевской дороге.

И едва он это сказал, я вдруг поняла, что вокруг не видно белых деревьев, а под полозьями у нас не прежняя серебристо-белая дорога. Я оглянулась по сторонам. Хрустальная гора все так же сверкала позади нас, два санных следа, проложенных в глубоком снегу, тянулись за нами от самых серебряных ворот. И водопад — теперь уже застывший — был на месте, и блестящая полоска реки, бегущая к лесу. Только Зимоярова дорога будто сквозь землю провалилась. Передо мной высились обычные темные сосны — и белыми их делали только тяжелые снежные шапки.