Ни богов, ни королей (СИ) - Карпов Илья Витальевич - Страница 73

Игнат молча слушал это и чувствовал, как с каждым новым словом светлый образ матери рушится на глазах, ни оставляя ничего, кроме зияющей пустоты.

— Тогда он был, как сам сказал, куда как мягче, и согласился. Даже денег ей дал. — Маркус замолчал.

— Сколько? — безжизненно проговорил Игнат.

— Вряд ли это имеет значение.

— Сколько? — повторил он.

— Двадцать пять маренов.

Игнат закрыл глаза. То, что сейчас на нём надето, стоило больше. И эта мысль опустошала.

— Она продала меня. — проговорил юноша. — Продала этому… Двадцать пять серебром. Моя жизнь стоит двадцать пять серебряных монет.

— Игнат… — Рия положила руку на его плечо.

— А если бы он отказал? Она бы утопила меня в колодце? Или оставила посреди улицы?

— Сейчас это значения не имеет… — осторожно сказал Маркус.

— Моя мать меня ненавидела! — вспыхнул Игнат. При этом от его кожи начал подниматься пар. — Я был для неё чудовищем! — юноша вскочил и запустил пламенной сферой в стену, отчего с той осыпалась каменная крошка.

Рия попыталась было встать, но Маркус остановил её.

— Она знала! — Игнат чувствовал, как место зияющей пустоты занимает безудержная огненная ярость. — Знала, кто я! Она сама создала меня таким! И продала! Как чудовище! — пламя охватило его руки, пожирая расшитые рукава.

Трава у его ног задымилась. Он закричал. Отчаянно, горько, безнадёжно. Что-то словно рвалось из него наружу. — Она боялась, что я сожгу её! Надо было сжечь и её, и весь этот проклятый мир! — столб пламени вырвался из его вскинутых к небу рук, а в сознании звучал лишь яростный голос, призывающий его жечь, испепелять, дать пламени волю! Ему не становилось легче, нет, но он чувствовал, будто чудовищная сила вот-вот разорвёт его изнутри, а потому он выпускал в небо всё новые потоки огня, швырял их в стены и траву. Его сознание начинало меркнуть, а тело не слушалось. Вдруг он услышал голос Рии, сквозь слёзы умоляющий «Игнат! Не надо! Пожалуйста!» Слова эти начинали звучать глухо, будто через толстую стену. «Ради меня! Я люблю тебя! Не надо, Игнат!» Но голос становился тише и вот-вот мог пропасть. «Игнат! Ты человек! Не чудовище! Помни это! Прошу, помни!» — последние слова, что он услышал перед тем, как потерять сознание.

Глава 21

Голова Таринора гудела, как колокол. Огрели его, конечно, прилично, и вряд ли то была просто голая рука. Скорее, дубинкой или палкой. Наёмник осторожно ощупал голову — она была цела. Что вообще произошло? Он крался куда-то… Да, точно, пробирался в город. Вспомнил о Тогмуре и Иггмуре. Они ж до сих пор ждут его, если, конечно, их не нашли. Долго ли он уже здесь? Сапоги ещё мокрые, стало быть, недолго. И где это «здесь»? Наёмник сел, превозмогая головную боль и тошноту. Ага, камера. Каменные стены, решётка вместо двери, на полу нечто почерневшее, что когда-то было соломой. Душный воздух, пропитанный сыростью и вонью немытого тела. А вот и оно само, тело, рядом лежит, свернувшись калачиком, и храпит. Какой-то босоногий старик-бродяга. По ту сторону решётки на табуретке дремал пухлый тюремщик, опёршись спиной о стену. Его толстое лицо с курносым носом до смешного напоминало свиное рыло. В стене над ним виднелось маленькое зарешетченое окошечко, проделанное для того, чтобы дневной свет не давал помещению совсем погрузиться в темноту. Но сейчас была ночь, поэтому рядом с тюремщиком горел коптящий потолок факел. Судя по всему, это уж точно была не замковая темница. Видимо, его уволокли в какую-то караулку при стене, переделанную под камеру для бродяг. Не подцепить бы здесь никакой заразы. Будет очень досадно, если тот, кому сами боги поручили такое дело, погибнет от кровавого поноса. Да и пробиться к королю с расцарапанными от чесотки руками будет непросто. Но для начала, следовало бы отсюда выбраться.

Пока наёмник обдумывал план побега и размышлял, возможен ли побег вообще, бродяга начал особенно громко храпеть. Клокочущий звук становился всё громче, пока, наконец, тюремщик, вздрогнув, не очнулся ото сна.

— Снова этот вшивый пёс! — недовольный тюремщик потянулся и поднялся с табуретки. — О боги, что за звуки, будто задница вместо рта… А ну замолкни! — Он несколько раз ударил палкой по решётке, и от раздавшегося звона проснулся уже бродяга. Не издав ни звука, он молча сел и уставился на тюремщика. — Чего вылупился, пьянь? Разбудил меня, теперь сам не спи. В следующий раз этой палкой уже по твоему хребту пройдусь. А ты чего вылупился, свинья? — обратился он к Таринору.

— Где я вообще? И за что?

— В караулке при восточных воротах. Нечего ночами через стены лазать, мы таких лазутчиков сточных ловим исправно. Думаешь, ты первый, кто додумался в город через дерьмовый канал пролезть? Вот я тебя дубинкой-то и… Скоро рассвет, там старший придёт, решит, что с тобой делать. И с этой пьянью немытой, решившей напиться из стоков. Лучше б сразу со стены сиганул, раз уж добровольно к богам решил отправиться. Ну, наше дело, чтоб никто посторонний здесь ночами не шлялся, так что отпустим его подыхать в другом месте.

— А меня? — с надеждой спросил наёмник.

— А с тобой другой разговор. — свиномордый расплылся в мерзкой улыбке. — Ты не простой бродяга, хоть и смердит теперь от тебя не хуже. Да и одет, как оборванцы с севера. Тебя допросят, а потом решат, что делать. Может, повесят. А может, укоротят на голову.

— Это ещё за что? Я ж ничего не сделал.

— А меч у тебя откуда, а? — прищурился тюремщик. — На такой клинок даже начальник стражи полжизни горбатиться будет, а такие как ты… В общем, тут мозгов много не надо понять, что ты его у кого-то спёр. Как выясним, у кого, там и спета твоя песенка. Нам награда за находку, мне может быть даже повышение, а тебе — плаха или топор.

— Бывший владелец меча мёртв. — сказал Таринор. — И клинок он передал мне сам.

— Ну, тогда тебе же хуже. Разрешение, небось, у трупа спрашивал, вот он и не возражал? А меч-то явно кому-то из замка принадлежал, может даже хранителю клинка самому. Уж не знаю, как ты, шелудивый пёс, умудрился его выкрасть…

— Да не крал я его!

— Или прибить его владельца, неважно! — рявкнул свиномордый. — Ты тайно пересёк границу города с оружием. Нынче так делают только шпионы. А ну как ты засланец остроухих?

— Слушай, как там тебя звать, мне нужно поговорить с королём.

— Ну конечно, нужно! — усмехнулся тюремщик. — Не хватало Его Величеству ещё вшей подцепить. Не, мы и без короля разберёмся, чего с тобой делать.

— Я лично знаю короля Эдвальда Одеринга. — со злостью процедил Таринор. — Я был его телохранителем в войну Короны. Я ворвался вместе с ним в Чёрный замок и… — наёмник запнулся. — И я буду очень признателен, если ему сообщат обо мне.

В ответ тюремщик лишь засмеялся противным высоким смехом.

— Ну даёшь! Вон, учись как надо зубы заговаривать. — обратился он к сидящему неподалёку от Таринора бродяге. — Короля он знает… Язык-то у тебя подвешан что надо, да только Хоба небылицами не проведёшь. Когда тебя казнят, я, пожалуй, отрежу твой язык и на верёвочке носить буду. Уж больно складно ты им говоришь, глядишь, и я болтать красиво начну. От дамочек отбоя не будет!

— С твоей рожей этого маловато будет, Хоб. — усмехнулся Таринор.

— Хохми сколько влезет, вот только мы по разные стороны решётки. И меня дома ждёт горячая похлёбка, а у тебя и дома-то нет, бродяга!

Стукнув дубинкой по прутьям решётки, тюремщик куда-то ушёл, напевая что-то под нос. Наёмник облокотился на стену и посмотрел на тёмный закопчёный потолок. Здесь поможет только король. Конечно, он бы без труда справился с этим куском сала голыми руками, если б тот так неожиданно не огрел его дубинкой по голове. И как только ему удалось? Видать, и впрямь большой опыт в отлове тех, кто решил пролезть в город через сточный канал. И куда только этот боров дел его меч…

— Чудной ты. — донеслось сзади. Таринор повернул голову и увидел, что это говорил недавно храпевший бродяга. — Сидел бы молча, он бы тебя и выпустил. А теперь три шкуры спустит.