Дьявол по соседству (ЛП) - Каррэн Тим - Страница 39

 Ибо вот, тьма покроет землю... и мрак - народы...

 Да поможет нам Бог...

Луис выключил радио.

Возможно, мертвая безграничность происходящего с миром только сейчас поразила его. Он услышал, как Мейси застонала рядом с ним, но она, будто, находилась за много световых лет от него. Осознание всего этого было подобно песчаной буре, бушующей у него в голове. На лице выступил пот, который был не холодным и не горячим, зубы были стиснуты до боли. Мир вокруг зашатался, и Луис понял, что вот-вот потеряет сознание. Колючий жар поднялся от живота к груди.

 Тот мальчишка, те копы, тот почтальон, мать Мейси, висящая в подвале и Дик Старлинг были лишь "цветочками". Лишь началом.

Луис был на грани обморока. Боже помоги ему, но он был на грани обморока. Он крутанул руль и ударил по тормозам, перескочив через бордюр. Затем мир постепенно перестал вращаться. Луис неподвижно сидел за рулем, а Мейси рядом с ним.

Она смотрела на него полными слез глазами.

- Я в порядке, - сказал он. - Я в порядке.

Но это было не так. Человек с опухолью, проевшей дыру у него в животе, тоже может сказать, что он в порядке, но это будет неправда. Что-то поселилось в этом мире, и не нужно иметь глаза, чтобы видеть это, можно просто почувствовать. Оно поселилось в каждой палке, в каждом кирпиче, в каждом куске черепицы, в каждом листочке дерева. Поглотило и загрязнило. И то, что оно сделало с жителями этого города, было невообразимо чудовищно.

Луис сидел, снова и снова слыша голос ведущего: И, действительно, завтрашнего дня уже не будет, не так ли? Только тьма. Костры и каменные ножи. А на следующей неделе на улицах будут охотиться звери... причем, большинство из них - двуногие. Наступает время возвращения в первобытное состояние... Ибо вот, тьма покроет землю... и мрак - народы...

О, Бог наш всевышний, что же происходило здесь, и что произойдет сегодня ночью, кода тени станут густыми, как грех в голове у злодея, а луна поднимется высоко над крышами домов?

Когда он думал об этом, то видел перед собой Мишель.

Мишель с ее спадающими на плечи каштановыми волосами и большими, темными глазами, которые, будто, всегда смотрели не на него, а вглубь него. Он видел ее такой, какой встретил несколько лет назад, и от ее темной красоты у него подкашивались ноги, и замирало сердце. Он даже не знал, жива ли она сейчас, или рыщет по улицам, словно какой-то безумный кровожадный зверь. Он нуждался в ней, нуждался, как никогда, потому что прекрасно знал, что она - его опора. Звучит глупо и шаблонно, но так оно и есть. Без нее он не сдюжит. Он питался ее силой, уверенностью и хладнокровием, чтобы всегда поступать правильно и практично. Он нуждался в ее поддержке, ее совете, и не только потому, что любил ее, но и потому что был почти уверен в неправильности того, что он сделал, и что делает сейчас.

Мейси вытерла глаза.

- Ты слышал, что он сказал. Ты слышал, что он сказал, Луис. Оно повсюду. Некуда бежать.

- Да, я слышал это. Хорошо слышал.

- Мне страшно, - призналась она. - Очень страшно.

- Мне тоже...

38

В доме Шоров на Тесслер-авеню тетушка Юна пробудилась от дремы. Сокрушающее чувство одиночества, которое она испытывала восемьдесят с лишним лет, внезапно навалилось на нее всей своей тяжестью. Оно давило на нее, словно могильная плита, заставляя ощущать, как возраст съедает ее, обращает в прах.

 О, боже, о, боже...

Она открыла глаза и осознала, что да, она одна и была одинока уже многие, многие годы. Конечно же, в доме с ней жили племянница Филлис, ее муж Бенни, и дети... но в этом было мало утешительного. Потому что ее жизнь, ее собственная жизнь была пустой и неполноценной. И только сейчас, в этот короткий, туманный миг пробуждения, она осознала правду своей пустой, одинокой жизни. Словно на автомате, она примерила улыбку и выдавила смешок, которым был натянутым.

 Искусственным.

Она чувствовала себя пожелтевшей фотографией в памятном альбоме, завернутом в грязный шелк. Ее жизнь была такой же пустой, как лежащий на тротуаре панцирь какого-нибудь насекомого, высохший и хрупкий, ожидающий, когда его раздавит чей-то ботинок, или унесет в сточную канаву ветер.

Реальность ушла от нее, причем довольно давно.

Чарльз умер шестнадцать лет назад, а ее дети, Барбара и Люси жили далеко и редко звонили ей. Юна не винила их за это. Зачем звонить музейной мумии? Зачем напоминать ей о ее медленном распаде в стеклянном ящике, покрытом жирными отпечатками пальцев живых существ, наблюдающих за ее разложением?

Нет, все позади, и она притворялась слишком долго.

Юна села в кровати, окутанная мятным ароматом линимента и камфоры. Затем стала дрожать и задыхаться, путаясь во влажной простыни. Боже милостивый, что я наделала? Почему я позволила этому случиться? Глупая, чокнутая старуха! Вторглась в чужую жизнь, заставила Филлис забрать тебя, когда тебе некуда было идти! Ты просто большой паразит, высасывающий из них жизнь и энергию... разве ты не видишь? Ты должна лежать на городском кладбище, в земле, рядом с Чарльзом, кормить червей и давать рост траве под теми большими, шумящими на ветру вязами! Именно так!

 По крайней мере, хоть на что-то ты сгодишься!

Обливаясь слезами, и чувствуя, как годы пронизывают ее, словно трещины фундамент древнего дома, Юна заставила себя встать. Она не знала, почему эти мысли пришли ей в голову, но удивительно, что раньше такого не случалось. Истина была зеркалом, которое не обманывало. Ни насчет возраста, ни насчет жизненных обстоятельств, ни насчет того чем ты стала или позволила себе стать.

Она подошла к окну и увидела лежащий перед ней Гринлон... крыши домов, раскинувшиеся деревья, флагштоки и церковные шпили. Да, все это было построено и уплотнено здесь. Предназначено для живых существ, а не для старых высохших мумий, вроде нее. Юна уловила в стекле собственное отражение, оно походило на призрака, нависшего над городом. Она чувствовала, как возраст медленно иссушает ее, а могильная сырость сковывает кости. Она испытывала ужас перед тем, чем стала и перед тем, чем никогда уже не будет.

Пошатываясь, она подошла к дверному проему.

Почувствовала доносящийся снизу запах готовящейся еды, услышала, как Филлис что-то напевает себе под нос и как щебечут и смеются дети. Настоящие, богатые, живые звуки. То были не ее звуки. Ее звуками был стук дождя по могильной плите и шелест осенних листьев, задуваемых под дверь склепа, пауков, плетущих сети в темных гробницах, мертвых цветов и черной земли.

Юна двинулась по коридору, ведущему к лестнице, постояла там, чувствуя внутри себя тишину, которая никогда больше не будет потревожена шумом. Это все, что у нее было - охватывающая, пропитывающая тишина, какая бывает в продуваемом ветром, тоскливом и пустом доме. Звук кладбищ и пустынных мест.

Вниз по лестнице, раз ступенька, два, три, четыре...

Она чувствовала запах ужина.

У нее всегда был хороший аппетит, но теперь он исчез. Скелеты никогда не голодают, и пугалам не нужен хлеб. Она чувствовала болезненность и закостенелость жизни, давно потерявшей продуктивность.

Когда она добралась до подножия лестницы, дети внезапно затихли, а Филлиз перестала напевать. Они затаили дыхание и ждали, играя в игры со старухой, у которой не осталось настроения для игр.

Юна направилась через гостиную в сторону кухни. Оттуда шел густой мясной аромат.

И по-прежнему, никаких звуков.

 Вообще никаких.

Пройдя на кухню, она увидела, что они сидят в столовой.

Филлис. Стиви. Мелоди.

Они были совершенно голыми.

И лысыми.

Они побрили себе головы. Все они ухмылялись, а подбородки у них блестели от жира. Изо рта у Мелоди свисала полоска мяса, и она посасывала ее. На столе лежало то, что они ели, то, что приготовила Филлиз. То, что она нарубила, нарезала, потушила, сварила и запекла. Пахло отвратительно. А один вид этого... нет, нет, нет, ты спятила, старуха, тебе нельзя это видеть! Нельзя смотреть на это!