Люди в сером. Трилогия (СИ) - Юрченко Кирилл - Страница 208

— Извините, Сергей Иванович, — глухо пробормотал он, опустив голову, чтобы не глядеть Анисимову в глаза, — я хотел бы узнать, когда…

— Это ты извини, Виталий Павлович, — перебил его Анисимов. — Я должен был сразу, еще вчера, но медики отговорили. Сказали, что тебе нужно отдохнуть, выспаться… Психологи, мать их за ногу!

— О чем вы… — начал было Серегин.

— Сейчас подойдет Олег Юрьевич, и мы навестим вашего командира, — продолжал, как ни в чем не бывало, Анисимов.

До Серегина не сразу дошло. Возможно, он еще не отошел окончательно от тех лекарств, которые вкололи ему медики по возвращению. Ждут какого-то Олега Юрьевича, потом кого-то навестят. Зачем…

— Что?! — Серегин резко вскинул голову. Анисимов глядел на него с грустной улыбкой, от которой Серегину стало не по себе. — Как это навестим? — прошептал он. — Его что, уже… — Голос его сорвался.

— Жив, Волков, жив, — поспешно успокоил его Анисимов. — Ну вот, опять я как-то не так… — Он откашлялся. — Лейтенант Серегин, возьмите себя в руки! — повысил он голос, потому что Серегин глядел на него ошалевшими глазами и улыбался во весь рот, а по щекам его текли слезы.

— Ну, прямо детский сад, — проворчал Анисимов. — Только рыдающих лейтенантов мне не хватало…

Серегин резко вскочил со стула, отвернулся и, выхватив платок, быстро привел лицо в порядок.

— Простите, Сергей Иванович! — отчеканил он, поворачиваясь обратно. — Больше не повторится!

— Вольно, лейтенант, — проворчал Анисимов. — Садитесь. Да где там Олег, черт побери? Опаздывает, как всегда…

Серегину показалось, что Анисимов чего-то не договаривает, пытается что-то скрыть за напускной строгостью. Он снова внутренне насторожился.

— Но как же так?.. — спросил он. — Не понимаю. Ведь я сам… Да и Олег сказал, что никто не сможет… Он все-таки врач, хотя и бывший…

— Наплел вам Олег насчет врача, — сказал Анисимов. — Лапшу навешал. Какой там врач? Ускоренные курсы для медперсонала среднего звена — вот и все его медицинское образование. Что он там может знать о современной медицине? Тем более, в «Консультации» медицина сверхсовременная. Как и все прочее… — В дверь постучали. — Войдите!

В кабинете возник Олег, бодрый и свежий, даже слегка улыбающийся.

— Вы опоздали на десять минут, лейтенант Ляшко, — нахмурился Анисимов. — Это недопустимо…

— Прошу прощения, автобус сломался, — выдал явно заранее подготовленное оправдание Олег.

— Автобус у него сломался, — проворчал Анисимов. — Совесть у него сломалась, а не автобус. А перебивать старших по званию и должности вообще недопустимо! — рявкнул он. — Все! Идем в больничку.

«Больничкой» называлась медчасть, оборудованная тут же, в обширных многоэтажных подвалах, занятых «Консультацией». Серегин здесь еще не был, но знал о ее существовании. Он шел за Анисимовым по пустым, ярко освещенным коридорам, и мысли его беспокойно метались.

Серегин никак не мог поверить, что Вольфрам жив. Нет, он и мысли не допускал, что глава местной «Консультации» обманывает его. Какой в этом был бы смысл. Но в голове это не укладывалось. Неужели здесь умеют оживлять мертвых?

Они вошли в палату. Серегину бросилась в глаза койка и на ней забинтованная, как мумия, фигура, от головы которой тянулся к установленному рядом сложному аппарату с лампочками и циферблатами пучок тонких трубок. Бедный командир…

— Привет честной компании, — раздался слева знакомый голос.

Серегин не сразу увидел из-за Анисимова еще одну койку в противоположном углу и на ней сидящего, живого и бодрого, командира. Почему-то Вольфрам был в обычной одежде, а не в больничной пижаме. Впрочем, через секунду все выяснилось.

— А меня только что выписали, — бодро заявил Вольфрам. — Сергей Иванович, давайте не будем тревожить моего соседа. Насколько я понимаю, у нас наметилось собрание?

— Ну, если ты в форме… — ничуть не удивляясь, развел руками Анисимов.

— В форме, в форме, — сказал Вольфрам. — Здешняя гостиница мне уже надоела. Идемте отсюда.

Павлюков лежал на диване, закрыв глаза, но не спал, а раздумывал над вопросом: как так получилось, что он пятидесяти шестилетний мужик, не старый еще, остался совсем один — ни жены, ни детей. Жена умерла семь лет назад от рака, а поскольку детей они так и не завели, то больше родственников у него не было. Были там какие-то, седьмая вода на киселе со стороны жены, но Павлюков не имел никакого желания общаться с ними, да и они, похоже, тоже не страдали по родственным чувствам. Ближе всех Павлюкову был его заместитель и помощник во всех делах Штерн…

Был да весь вышел, с неожиданной злостью подумал Павлюков и даже закряхтел от нахлынувших неприятных чувств. Герман, Герман, как же ты мог? — в сотый, в тысячный раз подумал он. Предатель Родины…

Павлюков обкатал эти слова на языке, как горошины, но приятней они не стали. Патетичные, слишком патетичные они были, но свою задачу выполняли — будили ненависть. Павлюков не мог теперь думать о Штерне спокойно, без ненависти.

И это еще цветочки, подумал он. Сразу по возвращению он успел «устроить» себе больничный. Поэтому никаких эксцессов со стороны руководства Института пока что не было. Сотрудники уже успели навестить его, болеющего, принесли стандартные яблоки, сказали все приличествующие случаю слова. Позвонил директор Института, тоже поинтересовался здоровьем. Но никто не упомянул Штерна, ни единым словом, ни даже намеком. А ведь будет, все будет потом. Выйдет он на работу, и начнутся бесконечные парткомы, проработки, оргвыводы.

С должности, наверное, снимут, с тоской подумал Павлюков. Хорошо, если из партии не турнут. Тогда можно будет сказать, что обошлось. Кому же доверят возглавить отдел? Самохину? Головковой? Не справятся они, ох, не справятся. Весь все всегда прочили мне в преемники как раз Штерна. Ох, Герман, Герман, не Родину ты предал. Меня ты предал, иуда!..

В дверь позвонили, и Павлюков поплелся открывать. Опять, наверное, сотрудники навещать пришли. Лучше бы работали усерднее, а не по больному начальству ежедневно таскались.

Говоря откровенно, Павлюков больным себя не чувствовал. Вместо этого было странное, новое для него ощущение. Ощущение дряхлости, бесполезности. Ощущение… старости, наверное. Павлюков никогда не чувствовал себя старым, поэтому ему было не с чем сравнивать. Было отсутствие сил, отсутствие желаний, не хотелось ни есть, ни пить, ни хорошую книжку почитать, ни телевизор посмотреть. А самое страшное — не хотелось больше работать. Павлюков работал всю жизнь, и всю жизнь ему было интересно. Хотелось все время узнавать что-то новое, изучать, открывать, описывать. Хотелось-хотелось, и вот теперь расхотелось. Да, наверное, это и есть старость…