Захвачненные (ЛП) - Уайлдер Джасинда - Страница 44

— Ты боишься?

Состояние очень похожее на начало боя: когда чувствуешь страх и знаешь, что придётся столкнуться с паникой, признаться себе в этом, принять и пропустить через себя, преодолеть, подняться и справиться со всем возможным дерьмом в себе, несмотря ни на что.

— Да.

Рейган ныряет мне под руку, проскальзывая вдоль бока, чтобы мы оказались лицом к лицу, и смотрит на меня.

— Я тоже. Не ожидала такого. — Рейган водит ладонями по моей груди вверх-вниз. Взгляд её глаз такой нежный, такой понимающий… — Давай выясним это вместе? Пожалуйста.

Рейган делает шаг назад, в сторону дома. Протягивает мне руку. Не думаю, что имею хоть малейшее понятие, на что соглашаюсь, но всё равно беру её за руку, и мы бок о бок идем к дому.

Каждый момент нашего движения – картинка в обрамлении: гравий, хрустящий под моими ботинками; взгляд сбоку на Рейган – её медовые волосы треплет и развевает ветер, сиськи чуть подпрыгивают при ходьбе; густой клок белого облака, затенённый спустившейся ночью, висит над домом; наши ноги топают по деревянным ступеням крыльца; сетчатая дверь-ширма со скрипом открывается; пауза; захлопывается.

Я следую за ней по лестнице. Пялюсь на задницу Рейган, которая качается передо мной из стороны в сторону с каждым шагом. Скольжу взглядом по череде фотографий, устилающих стену вдоль лестницы; от чёрно-белых и цвета сепии, до выцветших фото семидесятых — девяностых годов. Том в детстве, парадное фото Тома времени пребывания в Корпусе. Рейган, Том и его отец. Отвожу взгляд от неё. Наваливается чувство вины. Я останавливаюсь, пристально разглядываю Тома, Рейган и Карла. Должно быть, снимок сделан как раз перед первой военной миссией Тома, как раз тогда, когда они с Рейган сбежали из дома. Они оба очень молоды, почти дети.

Рейган понимает, что я не иду следом, и поворачивается ко мне.

— Я смотрю на это фото каждый раз, когда поднимаюсь по лестнице, — говорит она. — И каждый раз мне больно, но не могу заставить себя снять её.

— Симпатичный сукин сын, правда?

— Да, он был такой.

Что я здесь делаю? Что я наделал?!.. Это ведь жена Тома спускается по лестнице, в её глазах тревога. Его вдова.

Дерьмо.

Я перестаю дышать, дрожа и потея. У меня приступ паники. Давно такого не было.

— Дерек? — Рейган оказывается на ступеньку выше меня, трогает нежной рукой мою щеку. — Дыши, малыш. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза.

Я нахожу глаза Рейган – они такие голубые, такие голубые… Светло-голубые и распахнутые, как небо Техаса. А я всё ещё не могу вздохнуть. Опускаюсь на ступеньку, открываю рот и пытаюсь глотнуть кислорода, часто моргая; в глазах двоится, кулаки сжимаются и дрожат.

Я вижу Рейган, вижу, как шевелятся её губы. Но ничего не слышу. Потолок. Стена. Фото, грёбаное фото, грёбаный Том и молодая, тонкая, яркоглазая Рейган с льняными волосами, светлее, чем сейчас, и одна её рука вокруг него, а другая на его груди, рядом большой мускулистый Карл, обнимающий их обоих.

Потом я чувствую руку Рейган на своей спине – царапающую, поглаживающую, кружащую. Начинаю слышать звуки, слова, сказанные ею – искаженные, но уже членораздельные.

— …рек… Дерек? Поговори со мной. Пожалуйста, вернись. Дыши. Я здесь. Всё хорошо.

Я сдвигаюсь, скручиваюсь. Снова вижу её глаза, напуганные и обеспокоенные.

— Мне нужно выпрямиться, — я ложусь, падая, сползаю по лестнице, ребро одной из ступеней врезается мне в спину. — Помоги мне сесть.

Рейган спускается ниже меня, берёт меня за руку, помогая сесть. Садится на ступеньку ниже, сбоку от меня. По её щеке скользит слеза.

— Сейчас с тобой всё хорошо?

Я все еще задыхаюсь и потею, но атака прошла.

— Да. Мне просто нужна минутка.

Рейган вытирает лицо, прижимает щеку к моему колену:

— Ты напугал меня, Дерек.

— Я и сам испугался. Просто… удар. Без предупреждения.

— Фото вызвало паническую атаку?

Я намеренно смотрю на нее и вокруг, куда угодно, кроме фотографии.

— Да.

Рейган тянется к рамке, снимает фото со стены. Держит. Вглядывается в него. Ещё одна слеза скатывается по щеке. Рейган вытирает её.

Нет. Это её. Её семья. Её память. Я не имею права позволить своей слабости заставить ее сделать это. Вынимаю фотографию из рук Рейган, заставляю себя посмотреть на снимок. Я вижу её, вижу его. Вспоминаю его таким, каким он был в лучшие годы. Легкая улыбка, похабные шутки. Постоянно говорит о Рейган, как ему не терпится вернуться домой и увидеть её. Я вижу, как он лежит на своей койке, пишет ей письмо. Блокирую волну воспоминаний, угрожающих навалиться на меня, и вешаю фотографию туда, где она и висела, уютно устроившись среди других.

— Дерек, всё в порядке. Тебе не нужно…

— Нет. Если ты снимешь фото, то ради себя. Не для меня. Это твой дом. Твоя обитель. Это… обитель Тома. Его фото принадлежит этому месту. И ты заслуживаешь большего, чем позволить мне… моим слабостям, как только что случившаяся, заставить тебя… что-либо поменять.

— Подожди чертову минуту, Дерек,  — голос у Рейган сильный, и она берет моё лицо в обе ладони, заставляя посмотреть на неё. — Это был не момент слабости. Это была паническая атака. И да, именно здесь Том вырос. Но, черт побери, я не хотела об этом думать. Черт, это очень тяжело. Том мёртв, Дерек. Он ушел. Я скучаю по нему. Ты скучаешь по нему. Но... мы потеряли его. Эта проклятая война забрала Тома у нас. И мы просто... мы должны продолжать жить без него. Ты жив, а он нет, но не смей чувствовать себя виноватым из-за этого! Ты ничего не мог поделать. И... я даже не знаю, как это выразить. Он ушел, я любила его, и всегда буду скучать по Тому. Часть меня всегда будет принадлежать ему. Но я рада, что ты выжил. Я... Я рада, что ты здесь. Я рада, что ты пришел и принёс мне жетоны и письмо, и я рада, что ты остался. Ты сделал мою жизнь лучше с тех пор, как ты здесь, Дерек. Я оплакивала Тома. Скорбела по нему. Но пока ты не приехал, я не исцелялась. Я даже не пыталась этого сделать. Я застряла. Я не знаю, что происходит. Здесь, между нами, я имею в виду. Это пугает меня, признаю. Но это происходит, и я не могу этого отрицать. Я хочу идти дальше. Хочу увидеть, что это такое. Я больше не хочу быть одинокой. Не хочу чувствовать себя... в ловушке. Застрявшей. Потерявшейся между тем, что было, что есть и что может быть.

Что я должен был сказать на все это?

— Я не знаю, что делать с чувством вины. Сказать себе, чтобы не чувствовал… Это не заставит вину исчезнуть. Но... впервые с тех пор, как рейнджеры вытащили меня из афганской деревни, я чувствую себя живым. Как будто я что-то из себя представляю. Как будто жизнь может что-то значить для меня. Всю мою сознательную бытность я знал только войну. Корпус. И я был военнопленным, и с тех пор я не знал… Я не знаю, кто я? Кто я такой? А быть здесь, работать на ферме... Проводить время с тобой — это дало мне кое-что, — я прячу голову, набираюсь смелости, чтобы сказать самую обнаженную правду, которую я могу собрать в слова. — На самом деле, это не ферма. Это ты. Ты мне подарила жизнь. Но даже это сопровождается чувством вины. Потому что здесь всё равно должен быть… должен быть Том.

— Но всё не так. Это не он. Это ты, — Рейган открыто плачет.

Я и сам близок к этому.

— Что ты со мной делаешь, Рейган? Всю свою грёбаную жизнь я был самым обычным парнем. Случается всякое, бывают очень тяжёлые времена, но ты переживаешь их и всё. Не плачешь. Я не плачу. Но с тех пор, как пришёл сюда, я больше времени, чем всю прошлую жизнь, плачу, как чертова баба, — я втягиваю воздух, дышу и моргаю. Не помогает. — Дерьмо.

Рейган вскакивает на ноги, забирается ко мне на колени и прижимается лицом к груди. Обхватывает руками мою шею и вцепляется так крепко, что мне даже больно. Но то, что она так стиснула меня, и мои колени ощущают её вес, а слёзы Рейган пропитывают мою рубашку, утешает. Я не чувствую себя отвергнутым, осуждаемым.

— Знаешь, что я думаю? — бормочет она мне в хлопок рубашки. — Я думаю, твоя способность плакать делает тебя сильнее. Мне кажется, это делает тебя ещё мужественнее. Это человеческие чувства, и они у тебя есть. Тебе это можно.