С тенью на мосту (СИ) - Рос Наталия - Страница 5

— Это был мальчик, примерно такого возраста, как и ты. Ему плохо давалась грамота, и однажды в поле ему встретился один старик, который оказался святым. Старик помог Варфоломею в изучении грамоты, он благословил его, и Варфоломей со слезами молил, чтобы поселился старец в доме родителей его. В доме старца накормили, и он сказал, что бог дарует Варфоломею знания, чтобы он прославлял его.

— Он со слезами молил, чтобы старец поселился в доме родителей его? — повторил я, пребывая в оцепенении.

— Да, — легонько кивнула мать, — так и сказал: «Со слезами молил». А что ты так заинтересовался? Жалеешь, что не пошел?

— Да, жалею, — ответил я, и мать ласково потрепала меня по голове. Когда она собиралась уже уходить, я спросил: — Мама, так значит, святые все же есть?

— Наверное есть, но я их не встречала.

Как только мать вышла, мысли безумным вихрем пронеслись у меня в голове: что если тот старик был святым, а я так нехорошо с ним разговаривал? Что если он проверял меня, насколько я добрый и милосердный, а я чуть не нагрубил ему и даже не подумал дать ему приют? Краска стыда залила мое лицо. Как я мог плохо думать о том, кто может творить такие чудеса! Ведь грамота не может быть от лукавого.

Я больше не мог лежать на чердаке, мне нужна была книга, и я знал только одного человека, который мог бы мне ее одолжить. Это был тот самый грузин, дом которого стоял возле старого тополя.

В прошлом году, когда я прогуливался с Ориком, я увидел смуглую темноволосую девочку, игравшую в тряпичные куклы возле покосившегося забора маленького ветхого дома. Я знал, что в том доме давно никто не жил, и с удивлением смотрел на девочку. Она тоже с любопытством поглядела на меня и помахала рукой. Так я познакомился с Софико, младшей дочерью грузина Ладо. Софико же познакомила меня со всей своей семьей, и с тех пор я, когда улучал время, приходил в гости к их дружной семье. Я знал, почему они жили обособленно, и почему мой отец и остальные жители недолюбливали их. Они были слишком ярким и жизнерадостным пятном в наших серых и скучных Холмах.

В семье Ладо было четверо детей: семнадцатилетний Тито, потом Тина, Софико моего возраста, и самым маленьким был Мамука пяти лет. Глядя на них, я узнал, что братьям и сестрам не обязательно враждовать и ссориться, что отцу или матери не обязательно выделять кого-то одного из них, ведь их любви хватит на всех. И самым необычным для меня было то, что все дети, за исключением, конечно, маленького Мамуки, ходили в школу.

Как быстрая тень пробегающего по холмам облака, я прошмыгнул до прихожей, запрыгнул в свои старые калоши, накинул прорезиненную куртку и ускоренным шагом направился в сторону дома Ладо. Ноги увязали в размокшей дороге, комки грязи отлетали и норовили залететь внутрь, и уже скоро я почувствовал, как по моим голым пяткам и пальцам размазываются сырые и противные комки земли.

— Дядя Ладо! — закричал я через забор. — Дядя Ладо!

В дверях дома скоро показалась высокая фигура мужчины.

— Иларий, что случилось? — обеспокоенно спросил он.

— Дядя Ладо, у вас же есть книги? — я решил не церемониться.

— Книги? — брови грузина удивленно поползли вверх. — Есть, а что?

— Дайте, пожалуйста, одну, любую, почитать. Мне просто почитать! — я готов был упасть прямо в грязь и умолять его.

— Почитать? Да ты же не умеешь читать или научился?

— Научился, дядя Ладо, научился!

— Да не кричи ты так, я же не глухой, — он радушно улыбнулся. — Раз научился, значит, найду тебе книгу. Пойдем в дом. Я уж-то думал, война началась.

На пороге, когда я снял свои калоши, он с укоризной покачал головой, увидев мои грязные ноги, и заставил вытереть их мокрой половой тряпкой.

— Так, какую бы тебе дать, — сказал он, озадаченно стоя возле шкафа с книгами. — Дам-ка я тебе самую лучшую и интересную книгу, мою любимую. Только смотри, к ней нужно относиться бережно, — он ухмыльнулся в черные пышные усы, ласково потрепал меня за волосы и протянул книгу с изображением тигра.

— Ух ты, с картинками! — я ликовал. Но как только я взял книгу в руки, случилось что-то плохое: знаки красного цвета, выдавленные на обложке, не слились в слово. С замиранием сердца и с болью в глазах, открыв первую страницу, я уставился на серый лист. Там было также — черные, выстроенные в ряды загогулины, не имевшие для меня никакого смысла. В тот момент я ощутил отчаяние сравнимое с полной потерей зрения. Лихорадочно я переворачивал страницу за страницей, и везде было одно и то же — ужасающее непонимание.

— Что-то не так? — спросил испуганно Ладо. — Тебе она не нравится?

— Нет, мне очень нравится ваша книга, спасибо большое, — я вытер нос рукавом курки и почувствовал, как щемящая досада все сильнее охватывала меня, что вот-вот я мог расплакаться.

— Тогда что случилось?

— Я… я нечаянно. Мне она уже не нужна.

— Но почему?

— Потому что я не умею читать. Простите меня, что побеспокоил вас. Я просто думал, что научился. Я пойду.

Засунув свои голые ноги обратно в мокрые калоши, я, сгорбившись, вышел из дома и услышал, как Ладо прошептал: «Бедный мальчик».

4.

Ночью мне снился сон: я листаю книгу и пытаюсь понять написанное, но все страницы то оказываются пустыми, то я не могу расцепить слипшиеся листы, то буквы разбегаются и мне приходится их собирать. Проснулся я с гудящей, болезненной головой.

Утром к нашему дому, неловко ковыляя, подошел Бахмен. На нем неизменно были его потрепанные штаны, залатанные на коленках, серая рубаха, затертая от многочисленных стирок, и картуз, настолько старый, что он расплывался, как блин на его лысой голове.

Погода с воскресенья практически не изменилась. Было сыро, моросил дождь, и земля неприятно чавкала под ногами. Мы выгнали овец на холмы и остановились возле той самой акации, где два дня назад я повстречал старика. За спиной у меня висела сумка, в которой лежала теплая еда, приятно греющая тело. На завтрак и обед у меня были мои любимые сырные лепешки. Они всегда у матери получались очень вкусными. Я достал две лепешки, одну дал Бахмену, а от своей отломил четверть и кинул Орику, и тот благодарно гавкнул. Мамины лепешки нужно было есть теплыми, потому что именно тогда появлялся мягкий сливочный вкус сыра.

— Эх, такие лепешки когда-то готовила моя жена, — вздохнул Бахмен, с наслаждением откусывая кусок и зажмуриваясь от удовольствия.

— Бахмен, скажи, а правда, что святые могут приходить к обычным людям, например, к таким как я?

— Святые? — удивился он. — Пожалуй, могут. Я, конечно, сам за свою немалую жизнь не встречал никого из святых, да слыхал, что говорят, будто они ходят по земле, обратившись нищим стариком, и просят у людей милостыню, помощь или приют. И горе тем, кто им откажет, и будет счастье тем, кто приютит и накормит. За доброе дело они могут излечить от болезни, калек поставить на ноги, слепого сделать зрячим или одарить еще какой-либо благостью.

— А ты сам веришь в это?

— Верю ли я? Эх, Иларий, моя вера ничего не стоит. Я потерял ее уже давным-давно, когда на руках у меня умерли совсем молодыми мои дети и жена. И я до сих пор, сколько живу, все думаю, зачем небо забрало этих прекрасных, добрых людей, совсем еще не поживших. И зачем живу я, глупый одинокий и жалкий старик? — он, прищурившись, смотрел далеко, туда, где начинались холодные синие горы. — Не все так просто в этой жизни. Святые, может, и есть, и ходят, да только вряд ли им есть дело до нас, мелких людишек, топчущих этот затерянный клочок земли. Да и чудеса, которые они могут сотворить… Что такое чудо? Ведь это чудо не может просто так появиться. За всю жизнь я усвоил одно правило: чтобы что-то у тебя появилось, нужно это заслужить. Если ты чего-то не заслужил, то не присваивай себе этого. Так, а почему ты спросил?

— Да так, просто тоже услышал историю, — ответил я.

Вечером случилась неприятность. Я споткнулся об непонятно откуда взявшееся под ногами полено и перевернул ведро с молоком. Это увидел брат и закричал, что я специально это сделал.