Легенда из подземелий - Реброва Алёна Дмитриевна - Страница 83

   После занятий с колченогим меня тащили на общественные работы. Готовка была самой приятной из работ, самой отвратительной - слежение за детьми. Видят боги, я возненавидела этих мелких мерзавцев! Совершенно неуправляемые сорвиголовы, которые или дрались друг с другом, или объединялись, чтобы поколотить меня или отдавить мне ноги - ту часть моего тела, которая им, надо понимать, больше всего во мне не нравилась.

   По вечерам я часто закрывалась в своем шатре и читала, но иногда мое любопытство перебарывало злобу, и я ужинала со всеми у костра, наблюдая за новым народом. Каждый вечер они умудрялись вытворить что-то, что полностью меняло уже составленное мнение о них.

   Кентавры оказались настоящими варварами, первое впечатление оказалось верным. У них не было никакого стремления к прекрасному, они ничего не делали, кроме предметов хозяйственной необходимости. Даже то прекрасное оружие, которое у них было, они сняли с каких-то лесных разбойников, которым не посчастливилось забраться слишком глубоко в лес.

   Их женщины не умели петь, не плели венков, не любили цветы - разве что на завтрак. Большинство из них были настоящими уродинами, как по мне. А если и встречались среди них грациозные красавицы, то они старались себя обезобразить, придать себе "мужественности". Чем гуще была шерсть под мышками и на животе, чем квадратнее лицо и шире талия, тем лучше считалась женщина... Я никогда не считала себя любительницей прекрасного, но в таких условиях мои эстетические чувства по-настоящему страдали.

   Дети кентавров - самые гадкие создания, которые мне когда-либо встречались! Среди них поощрялись издевательства для поддержания воинского духа, кто сильнее, хитрее и творит пакости другим, не попадаясь, - тот лучше. Можно представить, кем они вырастали с таким-то воспитанием.

   Мужчины кентавров - отдельная тема. Они представляли собой костяк селения, его силу. Все остальные жили и работали, чтобы мужчины могли хорошо есть и охотиться, их желания были законом для всех. Для них же самих законом была сила или, в крайних случаях, слово старейшины. Каждый спор решался схваткой, но не до смерти, а до первой крови. Если драка не решала вопроса, шли к старейшине за советом, и его слово становилось окончательным и неоспоримым решением.

   Ко мне в селении относились, как к незваному гостю, прибившейся уродливой попрошайке. Меня заставляли, если я чего-то не хотела, не слушали, если мне что-то не нравилось, отказывались понимать, если я пыталась что-то предложить, даже если это действительно было хорошей идей - мое предложение добавить в варево хороших приправ они воспринимали так же, как предложение пойти в задницу к собственной матери.

   Я должна была все делать по правилам, они не просили большего, не позволяли меньшего. В общем-то, жить так можно было: они не взваливали на меня непосильную работу и не морили голодом, предоставляли свободное время и не ругались, если что-то взрывалось в моем шатре. Но были вещи, которые делали мое пребывание в селении если не совсем невыносимым, то, по крайней мере, очень тяжелым.

   Во-первых, мои ноги и одежда. Это вызывало настоящий ажиотаж у всех подряд, мне лезли под юбку, щипали за коленки и за задницу, смеялись над тем, как я прыгаю, отбирая у меня какие-нибудь важные вещи носясь с ними по всему селению.

   Один раз какой-то гадкий малец забрался ко мне в шатер и стащил дневник Маггорта, а потом бегал от меня по всему селению, угрожая вырвать все страницы, если я прекращу эту мерзкую игру. Этот кошмар продолжался, пока старейшина случайно не заметил эту сцену и не отчитал мальца, вернув мне книгу. Видят Боги, если бы тот случай кончился иначе, от маленького засранца только копытца бы и остались!

   Детьми все не кончалось, женщины кентавров тоже любили посмеяться надо мной. Не раз я улавливала в их голосах и смехе презрительные нотки. Мне даже думать не хотелось, над чем могли так ухохатываться эти мымры.

   Мужчины относились ко мне, как к прибившейся к стаду собаке. Даже пытались играть со мной, как с собакой, кидая мне всякие веточки, и учили командам, обещая еду. При этом они оглушительно ржали, хотя я старалась даже не смотреть в их сторону.

   Я чувствовала себя, как на каторге в ссылке. Никогда еще я не чувствовала себя настолько униженной, как в тот месяц! Впервые в жизни я испытывала к кому-то такую ненависть Сам вид неряшливых и грубых нелюдей, воняющих лошадью, очень скоро опротивел мне до тошнот. Каждый день длился как неделя, мне начинало казаться, что я уже вечность торчу в этом захолустье, не произнося ни слова.

   О городской жизни я вспоминала, как о лучшем, что со мной было... но мысли о друзьях всегда были разных оттенков. Иногда я скучала по ним, иногда ненавидела тех из них за то, куда они меня отправили.

   Больше всех в моих мыслях доставалось Арланду. Только из-за этого антимагичесеого порошка, который за месяц на мне не раз испытали, я вынуждена была оставаться здесь, только из-за него мне приходилось все терпеть ссылку... Поэтому именно Арланд в моих мыслях стал главной причиной моих мучений и, видят боги, он правильно сделал, что не появлялся в селении в то время и не напоминал о себе, хотя каждую неделю отправлять письма со своей совой: я бы написала ему много чего, о чем бы потом жалела.

   Но все изменилось спустя первый и самый неприятный месяц жизни в селении, и если у меня и появлялись мысли об Арланде и об остальных, то это были размытые грустные воспоминания по вечерам, которые мелькали за несколько секунд до того, как я пропаливалась в глубокий сон смертельно уставшего человека.

   Новый период моей ссылки началось с того, что однажды ночью в селение прибыли неожиданные гости. Несколько кентавров пришли с самого юга материка, прямо из сердца южных пустынь.

   Они были в разы меньше, красивее и изящнее, чем те существа, с которыми мне приходилось жить. Их тела напоминали скорее антилопьи, чем лошадиные, а на головах вились небольшие черные рога.

   Всего пришедших было двадцать, пятнадцать мужчин, две женщины и трое детей. Семеро из них были больны, трое на последней стадии: их вели связанными, потому что они бросались на все, что видели, даже на камни и деревья.

   Вид больных кентавров был из тех зрелищ, которые потом преследуют в страшных снах. Ввалившиеся черные глаза, искаженное худые лица с выступающей на губах пеной, клацанье зубов, неестественно искривленные конечности, судорожно сжимающие что-то пальцы... долго время я боялась даже близко к ним подходить.