Снежная королева - Виндж Джоан - Страница 127

Она так и не обнаружила ни одного знакомого лица ни среди бегуний, ни в толпе зрителей. Она прекрасно понимала, что вряд ли можно рассчитывать найти здесь кого-нибудь из Нейта или с соседних островов, но все же искала и была разочарована, никого не найдя. Сейчас ее со всех сторон окружали звуки и запахи родины, вот только бабушка была уже слишком стара для подобных путешествий, а мать… «Фестивали — это для молодых, — сказала однажды мать с гордостью и тоской, — для тех, кому пока не надо ни лодку смолить, ни детишек кормить. У меня-то свой Фестиваль был; и я в самом сердце храню драгоценную память о нем, каждый день о нем вспоминаю». И она ласково обняла свою юную дочь — лодку в тот день сильно качало…

Мун всхлипнула, поняв вдруг ту ужасную тоску, что скрыта была за нарочито спокойными словами матери. Девушка рядом с ней поспешно извинилась и, нервно глянув на нее, стала пробираться от нее подальше. Мун с изумлением обнаружила, что вокруг снова образовалось некое свободное пространство, порожденное отчуждением и страхом перед ней, сивиллой, и вдруг поняла, что даже рада отсутствию матери и тому, что она не сможет увидеть этот забег, каков бы ни был его результат. Ее мать и бабушка теперь, должно быть, решили, что она умерла, да и Спаркс тоже; может, так оно и лучше. Их время печалиться уже миновало. Так не лучше ли им вообще никогда не знать правды? Иначе придется вечно бояться, что когда-нибудь, узнав хотя бы малую ее часть, они постепенно узнают и все остальное, всю страшную правду о своих детях… Мун с трудом проглотила вставший в горле ком и снова постаралась переключиться на происходившее вокруг.

Значит, она не была настоящей дочерью своей матери… как не была и дочерью Ариенрод… Тогда что же я здесь делаю? Она вдруг исполнилась сомнений. Здесь она была единственной сивиллой, других она в Карбункуле не видела ни разу — кроме Фейт. Неужели она единственная сивилла даже среди островитян, пожелавших принять участие в состязаниях? Неужели действительно лишь врожденная жажда власти заставляет ее стремиться стать королевой? Нет, об этом я не просила! После Смены Времен Года должна наступить какая-то перемена и во мне — я ведь всего лишь сосуд… Сжав кулаки, она повторила клятву сивилл. Что ж, если больше ни одна сивилла не участвует в этих состязаниях, то, возможно, лишь потому, что никто из них не знает о себе правды…

Ни одна из них не знает! Она могла прочитать на лицах окружавших ее женщин любые мотивы и желания, приведшие их сюда: одни жаждали власти (хотя власть королевы Лета всегда была скорее ритуальной, чем реальной), другие — почестей, а третьи — легкой жизни всеми почитаемой жрицы самой Хозяйки; кое-кто явился сюда просто из любви к шумным состязаниям и ради самого празднества, ничуть не заботясь о том, выиграют они или проиграют. И ни одна из них не знает, почему это действительно так важно, — кроме меня.

Она по-прежнему не разжимала кулаков; словно какая-то сила толкала ее, и она пробиралась вперед до тех пор, пока у нее перед носом не оказалась ленточка с грузиками на концах, отмечавшая место старта. Старшая из рода Удачи кричала что-то — призывала к тишине и перечисляла правила состязания. Оказалось, Мун вовсе не обязательно приходить первой — достаточно было оказаться в числе первых тридцати трех бегуний. Сама дистанция тоже была не такой уж длинной; она специально была рассчитана так, чтобы и у других, а не только у самой сильной, оставались какие-то шансы на успех. Но за спиной у Мун было сто, нет, двести, триста женщин… Она даже не видела, где кончаются ряды претенденток…

Голос руководительницы состязаний призвал всех на старт, и Мун почувствовала, что как бы растворяется среди своих соперниц, в едином порыве устремившихся вперед. Между бесчисленными головами и плечами ей был виден небольшой флажок, который сдерживал пока поток женщин; потом флажок резко опустился, давая сигнал к началу забега, и женщины бросились вперед, мгновенно вытолкнув Мун из своих рядов куда-то на обочину.

Сперва все свое внимание и силы она тратила на то, чтобы просто удержаться на ногах среди грозившей раздавить ее лавины, потом поток стал понемногу редеть, и Мун начала протискиваться в каждую щель, чтобы выйти вперед. Ее ребрам здорово доставалось при этом, и она никак не могла определить, сколько же человек бежит впереди. Она могла лишь стараться оставить позади как можно большее число участниц забега.

Миля — это ничто; пробежать милю ей было раз плюнуть, она ничуточки не уставала, даже когда они со Спарксом часами бегали наперегонки по бесконечным сверкающим пляжам Нейта… Но эта миля, все время в гору, по камням мостовой, а не по гладкому плотному песку… Она не пробежала и половины, а дыхание уже обжигало ей горло и все тело противилось каждому, такому мучительному, рывку вперед. Она попыталась вспомнить, а сколько же на самом деде прошло времени с тех пор, как она бегала по сверкающим пляжам своего острова, но не смогла вспомнить даже, когда в последний раз ела как следует или спала — а того, что она съела за последние дни, хватило б разве что птичке. Проклятый Карбункул! Перед ней теперь бежало не больше дюжины женщин, но она постепенно отставала от них. Ее начали догонять и обгонять новые бегуньи. Она с каким-то ужасом увидела у одной из них коричневую ленту — это означало, что вторая группа уже нагоняет первую. И споткнулась, совсем забыв об усталости и о том, что нужно смотреть под ноги.

Две трети, три четверти пути осталось позади, и все больше и больше женщин обгоняло ее, наверное, тридцать из них уже были теперь впереди нее, а в боку кололо так, что трудно было дышать. Они обгоняют меня… и они не знают, они даже не знают, к чему стремятся! И она из последних сил рванулась вперед, увидев финишную прямую перед дворцом и не обращая внимания более ни на что, пока белые каменные плиты дворцовой площади не замелькали у нее под ногами, пока гирлянда, отделявшая последнюю из победительниц от проигравших, не упала за спиной той, что бежала следом за ней…

Ее тут же окружили возбужденные зрители, она смеялась, пытаясь перевести дыхание, ее радостно приветствовали, хлопали по плечу, целовали, плача от радости… Она пробралась сквозь толпу и заняла свое место в кружке победительниц, в самом центре площади. Вскоре она услышала, а потом и увидела, что к ним приближаются музыканты, одетые в белое и увенчанные гирляндами цветов, такими же, какую повесили на шею и ей самой; музыканты были в черных котелках, словно трубочисты, и с крестами — древним знаком Зимы. За ними следовала небольшая группа островитян — в основном из рода Удачи, — несших балдахин, увешанный рыбацкими сетями с вплетенными в них раковинами, прядями водорослей и зелеными ветками; сети были растянуты на старинных резных веслах, с изящными изображениями морских чудовищ.

Под балдахином на возвышении покоилась маска королевы Лета. Мун слышала вокруг восхищенные вздохи и восклицания — точно шелест ветра; и сама вновь восхитилась этой удивительной красотой… О, великая и могущественная королева Лета, лик твой воплощает Смену Времен Года… Вдруг она разглядела женщину, что несла маску, и вздрогнула: это была Фейт, Хрустальный Глаз. Фейт вошла в центр круга и остановилась; сопровождавшие ее встали поодаль; громкая музыка растворилась в гомоне толпы.

Руководительница состязаний поклонилась Фейт или, точнее, великолепному произведению ее мастерства.

— Зима коронует Лето, наступает Смена Времен Года. Да поможет тебе Хозяйка, да направит она твой разум, чтобы ты выбрала мудро, уроженка Зимы, и пусть это принесет счастье и удачу как тебе самой, так и всем нам. — Было видно, что эта достойная женщина исполнена ясной веры в справедливость Хозяйки.

— И мои молитвы о том же! — с поклоном откликнулась Фейт.

Ее белого платья было почти не видно за широко раскинувшимися солнечными лучами, которыми была украшена маска, покоившаяся у нее на руках.

Выбирать будет Хозяйка… Иначе зачем именно Фейт стала Ее представительницей и должна выбрать ту единственную, кому ведома великая тайна о планете Тиамат? Но она ведь слепая! И наверняка не способна даже отличить одно лицо от другого… Как же она узнает?..