К судьбе лицом (СИ) - Кисель Елена - Страница 44

И – стиксовым ознобом по позвоночнику: хоть бы он с собой никого не прихватил, хоть бы один…

Один. Да он всегда и был одиночкой. Вон, напрягая мышцы, несется алым бликом навстречу противнику, сейчас нанижет на копье…

Бух.

Кто сказал, что Арес не летает?!

Хорошо пошел, высоко (дождю сегодня не бывать). Только недалеко: взлетел вверх, извернулся в воздухе, упал с опорой на руку, вскочил…

– Ублюдки Тартара!!! Я загоню вас туда, откуда вы вылезли!!

Война летит, незряча от ярости. Лицо перекошено, вены вздулись на шее. Вот-вот разразится воплем: «Дура! Девка!» – и провалится в детство, в бой с Афиной. А пока что проваливается просто так, нет, валится.

На черные бесплодные камни Флегрейского поля. Столкнувшись с колесницей будущего.

Получив шлепок от саженцев матушки-Геи.

– Вставай еще! Еще! – умоляют Гиганты. – Ещё!

Встает.

– Бей! Давай же, вот! Бей!

Бьет, целясь в щербатые рты, в горящие жадным блеском глаза, в заросшие волосами низкие лбы. Бьет изо всей ярости, всей божественной силой…

Как в стенку. Если бы стенка еще могла давать неслабой сдачи.

Арес отлетает осенним листиком. Поднимается еще и еще, уже шатаясь, правая рука переломана и не действует, копье не вернулось после очередного броска, но есть еще меч…

– Я-а-а-а ваааас!!

Гигантов он рубит? Воздух? Или они тут едины – Гиганты, черная, убитая родами земля, пропитанный вечной гарью воздух? Меч Ареса не наносит им ран, как не наносило копье, сам Эниалий только теряет силы…

– А! А! – дразнятся Гиганты, сплетаясь в хоровод вокруг слабеющего с каждой попыткой бога войны. – А! Мы так и со всеми! Чего молчишь, устал? Давай еще! Давай, плесень!

…плесень.

Мы для них – плесень.

На созревшем золотистом колосе мира.

Паразиты, которых нужно вытравить с земли.

Болезнь. А они – они лекарство. Лекарство матери-Земли от олимпийцев. Решила протравить мир, а то завелись тут, понимаешь, великие, вошкаются…

То, что я сделал вслед за этим, до сих пор морозит пальцы и ледяным обручем сжимает виски. В уши опять просится: «Кронид, ты хоть понимаешь, как ты рискуешь и чем рискуешь?!»

Я понимаю. Я и тогда понимал – и от этого мне сейчас еще страшнее.

И по сей день я не могу найти ответ – что это было? – вспоминая, как встал тогда рядом с Аресом.

Неприметной тенью скользнул среди приплясывающих вокруг Эниалия Гигантов (дорога снова мелькнула перед глазами – да отвяжись ты, проклятая!). Правой рукой обхватил неуемного племянника поперек груди, левой – взмахнул двузубцем над головой.

Удар раскрошил ближайшие скалы. Валуны запрыгали наперегонки подальше от страшного места. Недовольно дрогнули под ногами черные недра: это кто еще тут… дерется?!

Гиганты в круге остались стоять, будто не заметив удара. Двузубец? Какой двузубец?! Владыка?! Что, правда?!

Если они и замерли – то скорее от удивления.

– Э-э, куда подевался?! – обиделись сразу десятком глоток.

– А-а-а-а!! – из пустоты отозвался Неистовый. – Кто посмел?! Гермес, да я тебе кишки…

Резко пригнулся, пытаясь стряхнуть руку… не лбом же в затылок его добивать!

Я завел руку с двузубцем так, чтобы острия упирались племяннику в горло.

Ни дать – ни взять – влюбленный пастушок облапил пастушку. Сейчас наклонится к ушку, начнет приятности шептать…

– Заткнись. Замри.

Истинный воин всегда распознает голос командира. Даже сквозь горячку бешенства. Даже очень бывшего командира.

Даже если сказано – свистящим шепотом.

– Аи…

Острия двузубца посоветовали Аресу молчать прилежнее. Я закрыл глаза, отвлекаясь от Гигантов вокруг, от машуших косматых рук, змеиных колец, приготовившись сделать шаг, изламывая мир вокруг себя…

И почти сразу понял, что нам не уйти.

Они правда были едины с этим местом. С обожженной землей. С черными скалами, круглыми валунами.

С воздухом, напитанным гарью.

Воздух лежал тверже любого монолита. Шагнешь по Флеграм – окажешься на Флеграх же. Дорога открывалась только в одну сторону: на вход. На выход – та, другая, серая, которая так настойчиво просится в глаза. За железные врата, к злорадному смеху прошлого.

Да и зачем плесени выход?! Зараженные посевы выпалывают. Больные плоды складывают отдельно – высушить и жечь…

Огонь пришел послушно, по старой памяти. Сделал одолжение дружку – Черному Лавагету. Полыхнул от костров колоннами невиданных храмов, расплескал искры, заиграл тенями…

«Вона что сделали!» – радостно взревел один из Гигантов, кидаясь к костру…

Еще на одном загорелась шкура – на спине. Взревел, кинулся тушить… неважно.

– Пошли, – соскользнуло с губ. Нежнее шипения испуганной гадюки – короткое, трусливое словечко.

Арес не противился решению. Вообще. Пробормотал что-то вялое: «Ты-то зачем лезешь?» – и вдруг обмяк, провис в коленях и навалился всей тяжестью. Тело бога войны явственно стремилось к черной флегрейской почве. Наверное, задумал пустить корни.

На ногах держался – и то хорошо, не пришлось неистового перебрасывать через плечо. Перекинул руку, перенес половину веса племянника на себя, половину оставил ему – можешь идти при подгибающихся коленях? Иди! И – в поредевший круг, между Гигантами, стараясь никого не задеть, опираясь на бесполезный теперь двузубец, как на пастуший посох…

По скалистой тропе в обход вросшей в землю скалы, по острым черным осколкам, впивающимся в сандалии…

Куда? А, Тартар знает, куда. Наверное, на границу Полей, они же где-то да заканчиваются? Если нельзя шагать по-божественному – то чем хуже собственные ноги?

Жаль, колесницы нет. И звать не с руки: это все равно, что оповестить Гею о моем присутствии.

– Искать! – чей-то рев в отдалении раскатился новой волной мурашек по коже. – Ловить!! Уходят!!!

Уходим. Невидимками. Ногами.

Соленые капли стекают из-под хтония по шекам, по губам, Арес висит на плече и бубнит что-то невнятное – глупости какие-то, что олимпийцам не к лицу отступать (а у самого и лица-то наполовину нет – синяк сплошной). Цедит невнятно из-за распухших губ, что мы боги. И вообще, пусти меня, дядя, я им там сейчас головы поотрываю.

– Молчи… – выдох хриплый, и угрозы – ни на грош. Когда я успел так растерять силы?! Двузубцем всего-то один удар нанес, так что ж мне Эниалий тяжелым кажется?

Не мог же он отожраться так на Олимпе.

– Камнями их!!!

Метнулась мысль со вкусом крови: увидели?! Нет, принялись швырять камни наобум, полетели стрелы, два валуна стукнулись рядом, один, лаково-черный – за десять шагов впереди, дурной осколок чиркнул по плечу. На испуг взять хотят. Не дождутся.

Позади зашуршала о землю чешуя, я прислонил племянника к ближайшему стволу, прижался сам и замер. Двое. Размером со среднего великана: мощные кольца змеиных тел, от пояса и выше – бугры мускулов. Идут, вслушиваются, один расшвыривает камни, второй тычет воздух пикой.

И страх – веселенькими молоточками в виски: сейчас они тебя услышат. Узнают, почуют, а тогда, тогда…

Понимаю, о чем говорил Гермес.

Острый осколок чиркнул по шее – я не стал зажимать рану. Воздух вокруг Ареса и так пропитан благоуханием ихора: начнут внюхиваться – поймут.

Прошли. Остальных не видно. Можно.

Опять – между острыми осколками гор, укрываясь за наиболее крупными, стараясь не наступать на хрупкие кости каких-то животных…

Человек может пересечь Флегрейские поля за день пути. Сколько я буду тащить Ареса к ближайшей границе?

– Трус, – прохрипел племянник.

А то как же. Ты на удивление мало смыслишь в войне для бога войны, иначе понял бы, что трусы остаются живы. А герои имеют неприятную особенность. Умирать.

Что-что? Мы – боги и не можем умереть?

Где ты видишь богов? Двое воинов, ковыляя, уносят ноги от вражеского войска. Один поддерживает второго, второй спотыкается, порывается вернуться: «Боги!! Олимпийцы!! Да как такое может быть?!»

Два вредоносных жука ползут спасаться: налетела стая воробьев, сейчас на части расклюют…