К судьбе лицом (СИ) - Кисель Елена - Страница 21

Зевс бы, конечно, не решился сковать бога смерти – иначе в смертном мире вновь воцарился бы Хаос… но у брата богатая фантазия. Он бы придумал, как покарать Убийцу, не отрывая его от обязанностей.

А мне пришлось бы выполнять. Или не выполнять – рискуя навлечь на себя гнев Зевса самому.

– Сквитаемся, – процедил Убийца. Непонятно, кого имел в виду: великого героя Геракла? Светозарного сына Зевса Аполлона?

Надеюсь, не меня.

Смерть мстительна. Смерть всегда возвращается и бьёт исподтишка.

Поздравляю, Геракл, сын Зевса. Ты обрел себе постоянного спутника за плечами. Железнокрылого спутника с морозящим взглядом. Правда, он и раньше сопутствовал тебе – а теперь будет маячить за спиной каждую свободную минуту. Как думаешь, сын Зевса – приятно иметь в спутниках Смерть?

Поздравляю, Аполлон, сын Зевса. Я просил тебя не стрелять в моем царстве. Ты плохо слушал, когда тебе рассказывали о мстительности подземного дядюшки.

Невидимка, любимчик Судьбы, ты тоже принимай лавровый венок – вон, Ананка расчувствовалась, по волосам ласково гладит. Великий герой жив. Восхищенные аэды в песнях захлебнутся, растреплют по всей Элладе о герое, который победил Смерть. Врукопашную одолел мечника! В одной львиной шкуре и при дубинке – и на бога! Сдавил могучими руками, вернул тень, которая по непонятным причинам не отправилась за Гермесом-Психопомпом, а послушно торчала у себя в толосе… Подвиг до небес, славная строчка в свитке.

– Что в нём такого? – спросил вдруг Танат. Отвернувшись. Слишком тихо, почти мягко, словно выходя за вечный, очерченный круг, покидая неизменное поле боя.

– В герое?

– В его свитке.

Я никогда не говорил с Убийцей об Ананке. О пустоте серого дома, намеках Мойр, свитке той, которая вращает ось.

А он никогда не говорил мне, о чем знал или догадывался – первый учитель. Даже в глазах ничего подобного не мелькало – или я начал хуже читать взгляды?

– Не спрашивал, –- отрезал я наконец.

Он долго молчал, рассматривая каплю крови, стекающую по его пальцу. Жертвенной, ягнячьей.

Тоже алой и смертной, как та, которая течет в венах у Геракла и остальных.

– Боги и до этого спали со смертными, - наконец сказал Танат. – Полукровки рождались и раньше. А подвиги, – слово скрежетнуло копьем о панцирь, – можно было пересчитать по пальцам.

– Ты видел когда-нибудь, как натаскивают свору псов? – спросил я. Совсем ни к чему спросил. Ни о чем особенно не думая. Так, скользила, извиваясь, тоненькая, холодная змейка мысли: что это молчит та, которая за плечами? Почему больше не гладит по волосам?

– Персей убил Медузу, – Танат отставил чашу, теперь сидел не шевелясь, – после воевал с Дионисом. Ясон и его сборище на том корабле…

– Да, – слово упало каплей лавы, загустевая в воздухе.

Продолжать мы не стали. Будто мальчишки, в шутку перебрасывающие из рук в руки горячий камень: коснешься – обожжешься.

И вообще – говорил я Гермесу: не поминай ты этих, накличешь.

Все, накликал Вестник. Теперь, небось, и в подземный мир косяками, как на нерест попрут. Подвиги совершать. В своем бы дворце отбиться…

– Думаешь?

Легко беседовать с тем, кто слышит не слова, не взгляд – предчувствие, растворенное в воздухе.

Думаю. Можно даже сказать: знаю.

– Знаешь, Убийца, – неспешно выговорил я, – я вспомнил одного героя. Обезумевшего героя, которому почему-то надоела слава и опротивели подвиги. Ты его знаешь. Резал прядь после того, как этот герой разбился после падения с испуганного молнией Пегаса.

Взбесившийся пес из своры, – прибавил я про себя. Решивший хватануть клыками за горло не дичь – хозяина.

– Беллерофонт? Тот, который хотел взлететь на Олимп?

– В том-то и дело, Убийца. Он хотел взлететь выше.

Сказание 4. О великих героях и вызовах Судьбе

В те дни, когда божественный Орфей

Дерзнул спуститься в царство Персефоны,

Он, гласом струн и пеньем вдохновленный,

Смутил сердца безжалостных теней.

И. А. Бем

В подземном мире смеются нечасто.

Тем более – перед троном подземного Владыки.

Тем более – если ты тень.

Тень героя, который без приглашения собрался в небо за бессмертием, а угодил в подземный мир, умерев в грязной канаве бродягой с отшибленными после падения с крылатого коня мозгами.

Тень, правда, не очень-то волновали условности. Из ее горла выходил густой, безумный клекот – точь-в-точь Зевсов орел спешит к Прометею, титанскую печеночку учуял.

– Понесешь кару за свое кощунство, – повторил я под жадными взглядами свиты. – Посягнувший на Олимп, каким бы героем он ни был, не увидит Элизиума.

Старец с шальными, пьяными глазами замотал головой, разбрызгивая призрачную слюну. Когда-то высокий, а после рокового удара – изломанный, скрюченный… ступил вперед, по старой привычке припадая на ногу. Сейчас покажет осколки зубов, просипит: «А что мне твой Элизиум, Запирающий Двери?!»

– А на что мне твой Олимп?!

«А-а-а-а-а…» – смесью восторга и ужаса пронеслось по залу, пока старец, дергая выбитой челюстью, пояснял – где он видел тот Олимп и всех его обитателей. Лететь туда? Вот еще, тратить на этих силу крыльев Пегаса. Нет, он – герой. Он так низко не летает.

– …выше Олимпа! К ее проклятой оси! К ее свитку! З-за глотку! И навеки, чтобы навеки… Чтобы – никого больше! Все написано?! Вот это все, значит, у нее написано?! Да я б ей показал, какое все… я б… в клочки…

Это воспоминание я старался похоронить надежнее остальных. Словно незримую точку отсчета, крошечный рычаг, повернувший ничтожную ось. Остальных – пожалуйста. О них даже аэды поют. Об Орфее, Тесее, Геракле – обо всех, кто побывал в моем царстве при жизни.

О кощунственных тенях аэды вспоминать не любят. И мне не хочется. Я бы лучше по-аэдски – об Орфее, о Тесее…

Но в память, цепляясь окровавленными пальцами за ее осколки, выползает тот день.

День, когда я сидел на троне, слушая, как мертвый герой Беллерофонт, убийца Химеры, рассказывал, как он собирался убить Судьбу.

– Глупец, – сказал я, опомнившись наконец. – Судьба бессмертна и неизменна.

И две истины тяжкими молотами бухнули по наковальне незыблемости: бессмертна. Неизменна.

Потом проросли ржавчиной, источились под яростным взглядом героя-безумца.

– Думаешь – написано всё, Гостеприимец?! Вы все думаете – предусмотрено всё?! А кто-нибудь подумал – что будет, если вдруг сбудется то, что не…

Потом его тащили из зала стражи. Когда я призвал стражу – сидя на троне, глядя вперед взглядом судии и ничего не сказав и не сделав? Не взмахнув рукой?

Его тащили из зала, бесплотный герой выкручивался, орал о том, что этого не погасит Лета, что он помнит, что он догадался и знает, что делать, знает, как уйти, знает…

Как убить.

Ананка смеялась. Уже потом. Когда я остался один, сошел с трона, уселся на ступени из мрамора. Просто сидел, просто молчал, желая избавиться от одного – знания, которое прочел в глазах сумасшедшего Беллерофонта.

– Маленький Кронид, – полетело из-за спины знакомой зарницей. Острой, лишенной улыбки зарницей.

Почему я никогда не слышал улыбки даже в твоем смехе, Судьба?!

– Маленький Кронид, почему ты решил, что я вечна?

«Не знаю, – подумал я тогда, – наверное, просто решил. Это просто. Ты бессмертна от рождения, как бессмертен я. Разве нет?»

– Бессмертна. Но могу умереть. Для кого-нибудь. Если он вдруг изберет путь, не прописанный в моем свитке.

Так мать кладет ребенку руку на плечо и мягко, вкрадчиво сообщает: понимаешь, папочка не вернется с войны. Люди умирают. И знаешь, я вот тоже когда-нибудь… «А я? – щурится непонимающий мальчишка, чешет облупленный на солнце нос. – Я что – тоже когда-нибудь…?» – «Ну конечно нет, мой маленький, ты будешь жить вечно».