Мальчик со спичками (СИ) - "Nitka" - Страница 12

Он, кстати, звонил мне, но я был уже в таком угаре, что мог только криво разъяснить: со мной всё норм, но в выходные я недоступен.

Такой расклад даёт мне иллюзию, что мы можем так и не встретиться никогда, хотя, это чистой воды вранье.

Но мы не виделись больше месяца — матч не в счет, и мне начинает казаться, что я надумываю, что перебарщиваю с этой своей любовью (детское слово, написанное на заборе мелом большими красными буквами), и мне… не то чтобы нравится так себя ощущать — но это, по крайней мере, не такая тяжелая стадия заболевания.

И чтобы закрепить эффект, я иду в бар, куда обычно не хожу, но знаю, что там вечно тусуются наши замечательные хоккеисты. Сижу там, пока не стемнеет, и я не увижу Марка — вратаря, которого поставили вместо Сани.

Марк хороший парень, Жека про него рассказывал — про то, как он пытается заменить Саню, пока тот восстанавливается — я видел его игру, я знаю, что он очень хочет понравится Жеке, потому, что Жека классно играет и вообще для него авторитет, ведь даже Палыч обращается с ним, как с равным, а не как с остальными парнями.

Марк талантлив, но ему всего двадцать и на двадцати пятилетнего Жеку он смотрит, как на звезду с неба, а Жека не обращает внимания, а если и обращает, то игнорирует, и это то, чем я могу воспользоваться.

Марк глазами ищет своих, замечает меня и наверняка вспоминает в компании Жеки — постоянно в компании Жеки, поэтому, когда я приветственно взмахиваю рукой — садится рядом.

Возле меня уже тяжелый гранёный стакан с бехеровкой, и мы заказываем ещё по одному, хотя этот одуванчик смущённо признается, что вообще-то не пьёт, потому, что Палыч…

Поддразниваю его, послушный мальчик, и беру на слабо.

А потом якобы вполупьяни жалуюсь, как Жека меня достал, какой он на самом деле бесполезный и беспомощный — живёт с родителями, готовить не умеет, поговорить с ним кроме хоккея не о чем, да и вообще, он слегка, ну, того, сам понимаешь, туповат.

Вижу, как у бедного мальчика отнимается дар речи и округляются глаза. Сам себя я вижу будто со стороны, как во сне говорящим всю эту мерзкую чушь про… использующий людскую доверчивость… Все эти полтора месяца с момента той вечеринки кажутся мне дурацким сновидением, но так даже легче.

Под конец я притворно спохватываюсь и прошу не болтать Жеке, а то он ещё, дурак, обидится и перекроет мне доступ к випу на матчах. Марк неуверенно кивает, но я знаю, он расскажет — именно потому, что он хороший парень. Потому, что он честный и считает, что Жека должен знать, какую мразь держит близко к сердцу. Потому, что он очень хочет понравиться Жеке и думает, что «правда» прибавит ему очков в квалификации нового лучшего друга.

Я удивляюсь, что на следующий день Жека звонит мне, как обычно — в мой перерыв, ворчит, что я забыл про него со своим заграном, договаривается насчёт субботы, говорит обычным голосом обычные слова.

Я теряюсь, не знаю, что ответить, потому что не рассчитывал на эту субботу, не рассчитывал, что он придёт. Выкручиваюсь, говорю, извини, мы с другими чуваками собирались в кино, ну, понимаешь, на двадцать девятое число, я согласился, а потом посмотрел — суббота… и черт меня побрал предложить — хочешь с нами?

Он молчит, и я малодушно надеюсь — это первый шаг к тому, чтобы он начал думать обо мне плохо.

— Хорошо, — говорит. Обычным голосом. — На сколько?

— Э-э-э… я щас посмотрю и перезвоню.

Быстро захожу на сайт, кликаю на какой-то боевик на девять пятнадцать.

Кидаю клич Ваньке и парочке других знакомых из отдела маркетинга, трое из которых соглашаются.

Не могу заставить себя перезвонить и пишу СМС с названием и датой.

Он отвечает: «Ок».

«Я куплю тебе билет».

Мы идём все вместе, и я здороваюсь с Жекой — как обычно (раз, два, т…), мы ржём с мемчиков в контакте, покупаем попкорн (Жека шутливо оглядывается в поисках таящегося в ночи Палыча), тихо комментим кино… всё то же с разницей в локации — не у меня дома — и разницей в количестве задействованных особ.

Вдвоём заваливаемся ко мне на ночь, но не особо говорим по душам, потому что я дико устал — не от деятельности или людей, а от себя, от мыслей, от того насколько отвратительно я себя повел, говоря хрень за его спиной. Я настолько устал, что закрываю глаза едва голова касается подушки.

Господи, как я себе сейчас отвратителен. (раз…)

Не хочу.

Не хочу думать.

(раздватричетырепятьшестьсемьвосемьдевятьдесять… двадцатьтысяччетырестадевятосто…)

В среду снова иду в бар.

Как дежа вю — Марк тоже приходит, в этот раз сам подходит и здоровается, садясь рядом. Ему почему-то немного не по себе, но алкоголь быстро сглаживает ситуацию, и он уже сам — аккуратно, как он думает — выспрашивает меня о деталях нашего с Жекой знакомства, потом, осторожно, что я о нём теперешнем думаю.

И я говорю, много чего говорю, и, под дурным вдохновением, почти сам себе верю.

Марк, понимающий парнишка, только слушает и кивает головой.

А я лишь под конец замечаю ещё двоих из их команды в углу за барной стойкой — не основные игроки, поэтому лично мы никогда не общались, но у меня хорошая память на лица. Они сидят недалеко, вполне можно меня расслышать и, замечая моё внимание, быстро заводят разговор на какую-то крайне отвлеченную тему.

Тем лучше — больше свидетелей.

Говорю Марку, вставая:

— Приятно было пообщаться. Береги себя.

Он неуверенно кивает:

— И ты.

========== Октябрь ==========

Ночью я развлекаю себя новым проектом и фантазиями о том, как после тренировки честный паренёк Марк подходит к Жеке, некоторое время не находя себе места, мнётся, и, наконец, когда тот обращает внимание, начинает осторожно:

— Ты знаешь…

Утро. Душ, завтрак. На работу к десяти. Список дел на сегодня.

Нежный запах персикового шампуня и горечь — совсем лёгкая, от сигареты.

Небо пасмурное, хотя в прогнозе снова ни слова про дождь. Но уже, как-никак, октябрь.

Беру зонт.

Забываюсь на работе настолько, что понимаю - Жека не позвонил: обматерить или вообще высказаться, — только в конце дня.

Проект я почти заканчиваю, но боссу не понесу, а то ещё начнёт ворчать из-за переработки; хотя, вроде, ему же лучше. Вместо этого подхожу к Ваньку, и думаем над его проектом в две головы.

Даже хорошо, что Жека не звонит - может, у него слов нет от моего «мнения» о нём, может, теперь он просто не хочет со мной разговаривать.

Но, перебиваю себя, это было бы для него слишком просто.

Не такой он человек, чтоб поверить левым людям и смолчать. Мне ещё предстоят неприятные минуты разъяснений, что да, я реально так думаю, ты, Жека, меня заебал, нет, насчёт любви и прочего это я прикалывался, да, тупо пошутил, а теперь давай ты скажешь, какой я уёбок, и не будешь приходить больше. На хуй пошел, короче.

Из-за того, что мы в последнее время виделись не так часто, представлять всё было легко. Легко трансформировать то самое чувство в пренебрежение, в презрение даже. Во всё, что угодно, как грёбаный конструктор.

Я даже перестал сомневаться, что смогу, не дрогнув, высказаться ему в лицо. Даже ощутил извращённое удовольствие, как от хорошо проделанной работы, как человек, дурной, обиженный, получает удовольствие, раня обидчика, как отверженная кокетка острит в лицо наглецу, держась на одной только цыплячьей гордости.

Но от последнего я малодушно отмахивался, прикрываясь тем, что порознь нам будет лучше.

Я как-то забыл, что, раз у него есть ключи от моего дома, он может прийти когда угодно.

Летом, в офф-сезон, Палыч гонял их как не в себе, поэтому мы в принципе редко виделись, но с началом сезона всегда давал разумно отдохнуть, подгоняя к пику формы, когда требовалось.

Я как-то забыл, что уже сезон, и у Жеки будет достаточно свободного времени.

Я как-то забыл, что он запросто может прийти, не предупреждая.

Когда я зашел на порог, уже смеркалось.

Он сидел без света за столом, на табуретке без спинки, прислонившись затылком и спиной к боковой стенке холодильника. С закрытыми глазами, но не из-за сна.