Я и мой кот (СИ) - Яблочкова Наталья - Страница 41

Заслуженно ли? До сих пор считала, что то, что он сотворил со мной, неправильно! Тая была игрушкой в руках Богов. И в его тоже! Неопытная, яростно желающая справедливости и блага для всех, она нуждалась в его защите… А он не защитил от тлетворного влияния Богов-родственников, а потом ещё и ненавидел за то, что мог бы предотвратить, а не сделал! Не так уж и любил, значит, если позволил собственным: злости и обидчивости взять верх. Все его слова — ложь! Абсолютная ложь! Он просто хотел получить свободолюбивую девчонку в полную свою власть! Хотел, чтобы она смотрела на него восторженно и ловила каждый взгляд и слово, как награду.

То, что он проделал уже со мной, говорит само за себя. Ему нужна была моя юная, неопытная любовь и обожание его. А теперь… Теперь душа болит от того, что я их не могу подарить ему. И от той ненависти, что я вновь испытываю к нему! И есть только два выхода, что избавят меня от этой муки. Умереть самой, или убить его. Он недоступен! Он могущественен! Он может прочитать все те мысли, которые я захочу от него спрятать… Он прикрыт своей магией от любого удара. Тогда… Остаётся только один выход… Решусь ли? И что это даст? Малодушный уход от проблем, так манит своей простой… так хочется уйти, и более никогда не возвращаться. Более никто не станет ему помогать с моим возвращением… Так почему бы…

“Даэн” — в горячечном бреду в голове крутилось его имя, вопреки той ненависти, что толкала меня совершить непоправимое.

Каким-то чудом держалась в седле, не выпадая из него и не мешая лошади двигаться туда, куда направлял её Уитт.

— Лина, — обеспокоенно обратился ко мне мой муж. — Ты вся горишь!

“В сёлах останавливаться нельзя” — очнулась на миг от бредового состояния, в котором пребывала, достала табличку и мел, и вступила в беседу. — “Нас сразу найдут… Тебя убьют… А меня…”

— Тебе нужна крыша над головой, — покачал головой Уитт. — Если ты заболеешь, я не прощу себя!

” Нет!” — написала дрогнувшей рукой. — “Ты должен жить!”.

— Лина, — Уитт остановил лошадь. — Не упрямься, ты можешь заболеть. А Ведающие… Они сами все болеют… И не помогут тебе.

Отрицательно покачала головой и упрямо поджала губы. Смерти Уитта я себе точно не прощу. И запас трав где-то сохранился в сумке. Если что, обойдусь ими. Это если выжить захочу. А если не захочу… То никто и не остановит!

“Привал будет только в лесу!” — это всё, на что хватило сил, и табличка с мелом выпали из моих ослабевших пальцев.

Уитт соскочил с лошади и аккуратно поднял потерянные мной предметы, убрал в мою сумку, обеспокоенно поглядывая на меня. Ветер трепал наши плащи, путал гривы лошадей, и наши волосы… Пыль летела в лицо, а мне было всё равно и даже беспокойство старого друга не трогало.

— Ты плохо выглядишь, — подытожил наш разговор Уитт, взял повод своей лошадки, потом моей, и повёл коняшек в чащу. — Нам стоит сделать привал…

Никак не отреагировала на эти его реплики. Отдыхать, так отдыхать… Вёл лошадей Уитт довольно долго, а я сидела в седле безучастной куклой, и вновь не видела дороги… Даэн, проклятый и такой любимый мной Даэн, не давал мне покоя и не оставлял моих мыслей. Так тянуло к нему… Так хотелось иметь возможность хоть раз прикоснуться к его волосам, хоть раз поцеловать… Увидеть как теплеет его взгляд при виде меня… И убить, убить его собственными руками за всё то, что заставляет меня переживать сейчас!

Утёрла слёзы, что самовольно текли из глаз, и шмыгнула носом. И покорно позволила Уитту снять себя с седла, усадить на охапку лапника и послушно никуда не сдвигалась с места, пока парень доставал хлеб и мясо из своей походной сумки.

— Поешь, — протянул мне флагу и кусок мяса, положенный на ломоть хлеба.

Мягко оттолкнула его руки, подтянула колени поближе, обхватила их руками и уткнулась в них носом.

— Лина, моя прекрасная госпожа, — позвал меня Уитт. — Что с тобой случилось? Почему ты такая?

Подняла голову и посмотрела на него равнодушно. Возможно, будь мне на пару лет меньше, чем сейчас… Возможно, не переживи я то, что пережила… Возможно, умей я говорить… Сейчас бы, захлёбываясь слезами, размазывая сопли по лицу, рассказала бы своему другу детства всё, всё, всё… А так, что я могу ему рассказать, имея только табличку и мел, в качестве средств выражения своих эмоций?

— Напиши, — Уитт и сам не притронувшись к еде, убрал её снова в свою сумку, прежде аккуратно завернув в тряпицу.

Достал из моей сумки мел и табличку, и стал настойчиво совать мне в руки. Прикрыла глаза, голова закружилась, и меня повело в сторону. Уитт поймал меня, не дав упасть и спросил:

— Когда ты последний раз ела?

Неопределённо пожала плечами, сил не было ни на что, и устало привалилась к плечу теперь уже мужа. Меня аккуратно уложили на лапник. Через несколько мгновений укрыли тёплым плащом, и я сделала усилие, открыла глаза. Убедилась, что Уитт не тот плащ пожертвовал, что на нём был, и снова закрыла глаза. И не видела, как парень обрубает ветки деревьев, чтобы устроить шалаш и разжечь бездымный костёр. Уж что-что, а обустраивать походную жизнь Уитт умел — никогда не гнушался любого труда.

Душа всё так же саднила и обливалась слезами… И снова накатывала апатия, и снова было всё равно, что там дальше со мной случится. Потому, равнодушно подвинулась, когда Уитт устроился рядом со мной, на лапнике. И сделала вид, что не замечаю того, как несмело он касается моих волос, как бережно прижимает меня к себе, согревая своим теплом…

— Лина, — тихо позвал он меня. — Ты не спишь, я слышу это по дыханию… Что с тобой сделал князь? Почему ты такая? Где твоя улыбка? Зачем ты вышла за меня, если не любишь? Я же не слепой, Лина… Хорошая моя госпожа, — в голосе его было столько трепетной нежности, которая толкнулась в моё сердце глухим раздражением.

Заелозила в его объятиях, приподнялась на локтях и взглядом нашла отложенные им табличку и мел. Понял меня с полувзгляда, послушно потянулся и подал мне нужные вещи.

“Расскажи о себе. Всё” — перевела тему разговора.

Сняла с себя сумку, что мешалась, убрала в неё табличку и мел, и вновь легла, закутавшись в плащ Уитта, отграничивая себя им от прикосновений парня. Кажется, он понял мою уловку, так как отодвинулся, перевернулся на спину и, помолчав, спросил:

— Зачем это тебе?

Сердито нахмурила брови и приподняла голову, в которой шумело.

— Хорошо, — отреагировал он на мой взгляд и отвёл свой в сторону. — Как скажешь, моя госпожа. С чего начать?

“С самого начала” — попросила мысленно.

— Я сбежал из темницы твоего отца, Лина, — словно услышал мои мысли и начал как раз с того места, которое было мне интересно. — И потом уже узнал, что и ты бежала… С князем. И о том, что майстер Люидер эр Риоли отрёкся от тебя… А потом я попался под горячую руку дворянину. Меня пороли и хотели поставить клеймо раба… Тогда мне снова удалось сбежать, таким ты и видела меня тогда, в деревне. Помнишь? Ты спасла меня и ушла. Даже не простилась! — отголоски застарелой обиды проскользнули в его голосе, а я мысленно усмехнулась, что-то все влюблённые в меня мужчины на меня же и обижаются. — А потом, мне снова пришлось бежать. Оитлора помогла. И с документами, и с устройством в дружину северного князя. Он был её должником. Обеспечил оружием, кожаными доспехами и деньгами. Мне пришлось учиться махать мечом. И повоевать пришлось. Поход был удачным, для всех удачным… Получилось отложить немного денег, на будущее. Я надеялся найти тебя и увезти с собой туда, где нам с тобой будет хорошо, вдвоём. И знал, где можно попробовать поискать. У князя Оттара Яростного… За ним передо мной остался должок. Если бы я не бежал, мы бы с тобой более никогда не повстречались. Из-за него! Он посмел поднять на тебя руку! За это и смерти мало! Ничего, мы ему ещё отомстим…

Усмехнулась вновь, благородный рыцарь-защитник… Сын мельника, не прощающий обиды. Тоже мне мстить будет, за то, что когда-то ушла не попрощавшись? Что-то мне подсказывает, что дворянчик, что порол его когда-то, дорого заплатил за эту несправедливость. И несправедливость ли? Общение с Колдуном кое-чему меня научило — не верить в мужские благородство и честь. Мужчины жестоки. Ко всем, даже к тем, кого любят. И желая добиться того, что им в данный конкретный момент нужно, идут по чувствам и трупам других, даже не ощущая толики дискомфорта.