Симфония боли (СИ) - "Ramster" - Страница 68

Мысль о том, что эта тварь способна в любой момент броситься и разорвать глотку, – завораживала. Мысль же о том, что Вонючка никогда не подумает этого сделать, – наполняла необъяснимым трепетным теплом.

Рамси положил ладонь на тугую повязку, чуть пропитавшуюся кровью: стоит только сжать пальцы – и жертва зайдётся истошным воплем. Вонючка не пытался отстраниться или отнять раненую руку, так и сидел – обречённо замерший, подёргиваясь от усталости и чуть напрягшись в ожидании новой боли. И Рамси разглядывал его – каждую черту измученной покорной мордашки, – как драгоценность.

- Я прощаю тебя, Вонючка, – произнёс он негромко – и от того, каким ликованием и счастьем засветился обожающий собачий взгляд, стало ещё теплее.

Драгоценность – эта безоглядная преданность живого оружия, которое по отношению к хозяину настолько беззащитно, что позволит убить или искалечить себя голыми руками и даже не шевельнётся, чтоб помешать… Сражаясь за хозяина, кладёт врагов пачками. А перед ним самим – покорный, беспомощный. Невероятно…

Очередной раскат грома сотряс здание – и по жестяной крыше где-то вверху с новой силой забарабанил дождь. Вонючка всё ещё ожидал, затаив дыхание, того, как сожмутся пальцы, вдавливаясь в рану: светлые бровки изломаны, поджата разбитая губа – а глаза так и сияют благодарностью, обожанием, готовностью вытерпеть что угодно.

- Моя мать боялась грозы, – пробормотал Рамси, продолжая глядеть завороженно, не отнимая руку. – Укладывала меня спать с собой и тиснула всю ночь, пока гремело. Ты боишься грозы, Вонючка?

- Нет, но пожалуйста, тисните меня, мой лорд… – хрипло прошептала живая игрушка.

Рамси сжал сначала повязку – не сильно, до первого тихого стона, что сладко отдался внутри, заставив прижмуриться. Потом, скользнув выше, стиснул худые Вонючкины плечи – впервые осознав, что под пальцами, почти неотличимые на ощупь от костей, – калёно-твёрдые мышцы. Беззащитно приподняв подбородок, Вонючка так и замер под прикосновениями: весь покорный и открытый, хоть тискай, хоть мучай… Рамси, коротко уркнув, сгрёб его и повалил рядом с собой на обрезки паруса – тельце бескостно-безвольное, слушается каждого движения. Сжал в охапку – властно, собственнически, – втиснул бедро между тощих бёдер (одна нога подвинулась вперёд, другая послушно приподнялась) и, накинув на обоих кусок парусины, подавшись вплотную, удовлетворённо выдохнул: тепло, так много тепла… Хоть и упрятанного под прохладную, со вздыбленными волосками кожу, которую нужно прогреть насквозь, чтоб этим теплом пропитаться.

Вонючка заворковал, уютно жмурясь: это было как мурлыканье кота, только с голосом; так и прильнул всем телом. Вытянул беззащитно голые ноги вдоль оджинсованных ног хозяина, прижался и впалым животом, и осторожно вздымающейся грудью.

- А вот так… должно стать теплее, – сообщил Рамси с опасной увлечённостью, хрипловато.

Отстранившись на пару дюймов, он потянул вверх до самого ошейника обтрёпанную Вонючкину майку одновременно со своей футболкой; тут же нетерпеливо, с коротким блаженным стоном, прижался снова – кожа к коже. Вонючка, дрогнув, глухо ахнул; робко лежащая на боку у хозяина лапка медленно согнулась, почти обнимая, да чуть шелохнулись бёдра, крепче сжимая его ногу.

Рамси засопел громче, сдавленнее – уткнувшись носом куда-то под ошейник (запах кожи под ним – тёплый, упоительно-одуряющий, до невозможности «свой», не надышаться), притиснув живую игрушку ещё крепче, обеими руками: за острые лопатки и за поясницу, вынуждая прогнуться с тихим жалобным скулежом. Не оставляя никакой возможности отодвинуть таз, отчего так откровенно и недвусмысленно можно было ощутить – всё твёрже, всё горячее, – насколько Вонючке нравится вот так лежать. Нравится так же сильно, как и хозяину, – и питомец, конечно, тоже это чувствовал, так заполошно рвано сопя… Чуть заметно подаваясь навстречу – осторожно, робко. Нежно притираясь… Вызывая короткий увлечённый стон – одновременно с собственным.

Рамси смог отпустить его – всего-то одной рукой, – только когда им стало жарко. И смог отстраниться – только внизу, ровно настолько, чтоб эту руку просунуть: Вонючке в шортики, затем за застёжку собственных джинсов. Мягко сжать – вместе, в одной руке, с неровным выдохом-стоном, ощущая эту бархатную твёрдость уже не только и не столько подушечками пальцев… И податься навстречу, впитывая прерывистый жалобный всхлип.

Вонючка замер, подрагивая, едва дыша – упуская с каждым робким выдохом обрубок стона. Вот так – предельно откровенно, предельно бесстыдно-близко – он любил, кажется, больше всего. Любил и отчаянно смущался, робел, замирал от восторга и ужаса.

Рамси ласкал его – ласкаясь об него – упоительно медленными движениями, растворяясь в ощущениях, в эмоциях живой игрушки – и забывая с каждым глухим стоном всё надёжнее, в какой они беде, что произошло и что будет дальше. Вонючка – такой тихий в Дредфорте, ни звука лишнего не смевший издать, кроме дыхания, – стонал теперь протяжно, хрипло, так отчаянно-кайфно… Глаза зажмурены, губы подрагивают – он наверняка спрятал бы мордашку, уткнув хоть в пол, хоть хозяину в плечо, если бы не знал, что тот любит смотреть. И Рамси смотрел, слушал, осязал: такой чудесный на ощупь, и чем сильнее стиснешь, тем слаще стонет… Его получалось гладить всеми четырьмя пальцами, когда себя – только большим, но жаться вот так бесстыдно, предельно откровенно – было настолько восхитительно, что никакие руки уже были не важны!

Важно было только касаться приоткрытыми губами его губ – мимолётно, будто случайно, распаляясь от этого всё сильнее… Вонючка приглушенно вскрикнул, ловя эти прикосновения – и не смея захватить губы хозяина своими, вобрать, огладить языком; почти взвыл – и Рамси одним рывком перевернул его на спину. Вцепился в ошейник и сам широко облизнул приоткрытые губы живой игрушки, приник к ним – и жадно вобрал наслаждающийся стон. Да, да!.. Вонючка подёргивался всё мельче, судорожнее, беспорядочно сопя. В какой-то момент Рамси почувствовал себя в крепкой хватке: вытянувшись стрункой, затаив дыхание, Вонючка простёр руки вдоль его боков в отчаянном недообъятии, напряг… И случайно сжал. Резкий укол тревоги – и перед глазами разом прояснилось.

Выпустив ошейник, Рамси жёстко цапнул повязку – всплеск боли в широко распахнутых глазищах, отчаянный вскрик – оборвавшийся щелчком челюстей. Захлопнувшись, Вонючка таращился с благоговейным ужасом, замерев в руках хозяина – в обеих, в хрупком балансе боли и удовольствия, – такой беспомощный, такой уязвимый, во власти мельчайшего движения… Глубоко, с наслаждением вдохнув его покорность и страх, Рамси сильнее сжал пальцы. Одновременно ослабив те, что впивались в раненую лапку, – до ощущения шершавого бинта и липкой влаги, до лёгкой дрожи. Скольжение – стон, сжатие – выдох; движения увлечённее, резче, оторопелый Вонючкин взгляд всё мутнее… Приказ – отчаянный вскрик – и живую игрушку изогнула сладкая судорога, а чуть разжавшимся пальцам стало ещё горячее; да, да, да-а, ну какой же кайфный…

Никто не умел стонать так упоённо, как Вонючка! Так плавно подаваться навстречу затихающим ласкам. И с таким искренним обожанием шептать:

- Спасибо… спасибо, мой лорд… – и, чувствуя бедром всё ещё твёрдые прикосновения, умоляюще нежно урчать и стелиться, просить каждым движением и взглядом разрешения прикоснуться.

Рамси рыкнул увлечённо, нетерпеливо – и, выпустив живую игрушку из рук, перевернулся на спину, одним рывком через голову сдёрнув футболку. Вонючка неслышной тенью скользнул поверх его тела – припал, пригнулся на дрожащих слабых руках… Приник губами к жилкам шеи – блаженный выдох из приоткрытых губ, ещё выше подбородок, напряжённее мышцы – и, наслаждаясь вкусом кожи, обласкал ключицы и ниже, ниже… Языком по твёрдой бусинке соска – бережно, обожающе, – коротко дёрнулись бёдра, дрогнул глубоко в груди отрывистый стон. Рамси вцепился в его ошейник, крутанул, придушил – до сдавленного дыхания, жалобных всхрипов; касания языка всё такие же ласковые, робкий вопросительный взгляд: «Я всё делаю правильно, милорд?..» – и чокнуто-увлечённый, горящий взгляд в ответ: