Симфония боли (СИ) - "Ramster" - Страница 66

Всё как тогда, на скалодроме, – только с подвижными опорами, которые могут схватить и убить. С опорами, которые нужно ломать.

Утонувший Боже, как долго он этого ждал!

…Вспороть клыками мазнувшую по лицу руку – оскалясь до ушей. Подбить ствол автомата, скользнуть за спину, обвить шею…

Рамси смотрел не мигая и, кажется, не дыша. Не веря глазам и не смея оторваться. Тощий полуголый подросток просто тёк ртутной каплей между массивных мужских тел, выламывая руки, сворачивая головы, подставляя тяжёлые туши под выстрелы друг друга… Легко и непринуждённо, не противясь ни одному чужому движению, только продолжая их и чуть перенаправляя.

Вонючка был прекрасен и свободен, Вонючка танцевал. И убивал – легко и непринуждённо. Красиво.

Это длилось какой-то десяток секунд: бултых сердца под горлом – пронизав оцепление, гибкий силуэт метнулся вверх, в балки лесов; шесть трупов за ним рухнули на пол почти одновременно.

- Он там! Там!

- Что за дерьмо?!

- Бля, стреляй же!..

- Эй, группа два! Сюда! Здесь чёрт-те что!

Задрав головы, наёмники перекрикивались с почти суеверной паникой.

Выстрел! Рухнул боец в гуще группки. Град ответных выстрелов, топоток, скрип – выстрел, выстрел! Ещё двое.

Оставшиеся бросились следом, выцеливая тварь среди балок, – Вонючка уводил их от хозяина к выходу.

Выстрел, выстрел! Грохот очереди, скрип, выстрел. Двое упали, тут же третий; один, вскинувшись, прицелился – слишком уверенно! Рамси не колеблясь отправил в него свой последний патрон. Наёмник рухнул, так и не выстрелив вверх, – но остальные уже не смотрели, остальные панически палили под потолок. Гулкий свист, удар! Следующий боец рухнул с проломленным черепом, рядом – чужой пистолет.

- Он без оружия!

- Там!

- Нет, вон там!..

Рамси перемахнул через опрокинутые подмостки – хлестнули вслед пули другой группы – и, добравшись до оставленных Вонючкой трупов, цапнул первый попавшийся автомат. Его настигли секундой позже – и, успев развернуться, он влепил очередь в первое увиденное лицо.

Вонючка струился по балкам, не останавливаясь ни на секунду. Таблетки, принятые в вертолёте, начали действовать только сейчас – бесконечно благодарный за них хозяину, он почти не чувствовал боли. Если только не нагружать слишком сильно ногу…

Внизу гремела перестрелка – господин Рамси вступил в бой. Значит, добрался до оставленного оружия… Вонючка озабоченно глянул вниз: пятеро недобитых им бойцов уже пятились в сторону хозяина, выцеливая потолок.

Вскарабкавшись выше, он перемахнул с лесов на палубу. Выцепил из мусора обрезок арматуры, нырнул в трюм – поморщившись от боли, пронизавшей голень, – и устремился вдоль борта, к заранее подмеченной пробоине…

Три секунды тишины – наёмники лихорадочно высматривали противника среди балок. Глубокий вдох, выдох – и Вонючка метнулся сквозь дыру в корпусе, в прыжке раскрывая хлёсткий размах.

Первый череп подался с сочным хрустом; рвануть автомат из рук, обратным хватом свернуть голову – увернуться от панического взмаха. Упругая волна через всё тело – удар наотмашь – ещё одно лицо разлетелось кровавой кашей.

Как тогда, как абордажной саблей!..

Случайное воспоминание – всполох боли, укол ужаса – и, уходя от выстрела, Вонючка неловко прыгнул на сломанную ногу.

Коротко хрипнул, осев, – и новая вспышка боли прошила руку: попали.

Арматура звякнула о пол – кувырнуться оставшимся под ноги; вдох-выдох, вдох-выдох – боль живёт только в голове… Заклином о плечо выломать колено – дикий рёв – крутнуться вокруг чужих ног, утаскивая вниз, – хрустко топтануть упавшему горло – и, коротко рыкнув, рвануться вверх.

Рука висит плетью, ноги не коснуться – оттолкнув автоматный ствол, приняв удар кулаком, Вонючка сомкнул на жилистой шее своё последнее оружие.

Когда Рамси обежал корабль, на пути у него не было уже никого. Между стоек лесов показалась груда трупов: пять или шесть, вповалку. Всё ближе – всё медленнее – не мигая, почти не дыша… Кровь и розовые ошметья на полу – так обычно крошится череп. И тихо, так безнадёжно и жутко тихо…

Будто услышав так и не вытолкнутый из горла оклик, верхнее тело шевельнулось. Распрямилось, отплюнув глоток алой слизи, – Вонючка! Вонючка – сгорбленный, трясущийся, грязный; глазищи широкие и ошалелые на залитой кровью физиономии… Встрепенувшись навстречу хозяину, он соскользнул с трупа и заковылял в отчаянно неловкой спешке – болезненно жмурясь, всё сильнее припадая на перевязанную ногу. И, приблизившись, рухнул на колени, склонился – так, что окровавленное лицо почти коснулось сапог. И Рамси, так и застывший на месте, не отступил ни на шаг.

Рамси смотрел на него. Смотрел, как на что-то новое – что-то чужое, как бы жутко и холодно, почти больно, от этого ни было. Чужое, сильное, свирепое и себе на уме. Идеальное в своём притворстве. Восхищающее напополам с отвращением и горечью – от того, что всё было ложью.

И тогда Вонючка заговорил – хрипло зашептал, не поднимая глаз:

- Простите, мой лорд, пожалуйста, простите. Я действительно… не видел другого выхода… и не смею ничего больше просить… но был бы счастлив остаться в живых, пока не станет безопасно. И принять от вас тогда любое наказание и смерть.

Его короткие волосы завились в кудряшки, бурые от крови. Его руки дрожали – а правая была окровавлена до локтя и бессильно висела. Измученный, раненый, бесконечно виноватый – бесстрашный и беспощадный… кто? Кто теперь?

- Твоё имя, – вытолкнул Рамси через силу, почти неслышно – и желая, и до оцепенения боясь услышать ответ.

- Я Вонючка, милорд, – отозвался питомец, приникнув лбом к армированным мыскам его сапог – без толики удивления, без толики своеволия. – Ваш Вонючка, навсегда, навеки.

И Рамси, склонясь, опустил ладонь ему на загривок – обретая заново. Он верил, просто потому что хотел. Больше верить было не во что и незачем.

Когда они вышли под дождь – к россыпям гильз в рябящихся лужах, к покинутым мокрым машинам, – Рамси встрепал живой игрушке волосы: хоть чуть-чуть отмыть от крови. Вонючка пошатнулся, прижмурился – и, повернув голову, успел тронуть губами его запястье в бурых потёках. Коротко, почти незаметно – но это значило больше любых клятв и заверений.

Рамси забрал из разбитого джипа свой телефон – тот завалился под педаль сцепления, треснувший, но «живой» – и аптечку. Из вмятины в капоте зачерпнул дождевой воды и подставил питомцу ладони – Вонючка уткнулся в них, спрятал лицо; вжимался, даже когда выпил всё – сдавленно сопя, так что пришлось чуть развести пальцы, чтоб он смог дышать. На них лил дождь – а они так и стояли, застыв, обтекая полусмытой кровью – чужой и Вонючкиной. Складские окраины над Плачущей рекой были безлюдны: ни постороннего звука, ни огонька вокруг – только шелест дождя и свет из выбитых окон верфи, полной трупов.

- Идём, Вонючка. – Оторвавшись от тёплых щёк и зажмуренных век, Рамси потянул живую игрушку за ошейник. – Надо позвонить отцу. И замотать тебе лапу.

- Мы попали в засаду, – четыре слова, семь слогов, в которые уместилось произошедшее; большего говорить не хотелось, а отец и не спрашивал: ублюдок издаёт звуки, значит, жив.

Рамси хотел узнать только, где база, но отец приказал оставаться на ночь там, где он есть: на месте сражения его уж точно не догадаются искать. Скупо сообщил, что кто-то взорвал переправу, потому войска подоспеют не раньше утра. И поинтересовался мельком, сколько бойцов выжило.

- Только Вонючка, – коротко доложил Рамси, и отец процедил:

- Эта тварь неправомерно живуча.

В трубке повисли гудки.

Подавив волну инстинктивной, необъяснимой тревоги, Рамси спрятал телефон и подтащил питомца ближе – слишком близко, так что неудобно стало возиться с простреленной рукой, – и открыл аптечку.