Закон маузера - Большаков Валерий Петрович - Страница 50

На площади перед вокзалом скопились подводы и грузовики карателей из ЧОН.[90]

Чоновцы были молчаливы и деловиты — они оставались в тылу, чтобы вместе с чекистами уничтожать белогвардейских недобитков, а также примерно наказывать тех крестьян, кто укрывал «врагов трудящихся».

Доносов от бывших комбедовцев уже поступило немало, так что стоило запастись патронами для «наказаний».

Авинов выбрал цель внешне неприметную — паровоз, уже прицепленный к составу с английскими танками. Состав не должен был уйти.

— Цель слева, — сказал Кирилл, подкручивая маховик ручного поворота башни, штурвальчиком подработал, чтобы совместить пузатый бок локомотива с перекрестием прицела. — Паровоз. Две сотни саженей. Беру на прицел… Взял.

— Не наблюдаю! — с беспокойством ответил Гичевский.

— От угла водокачки две сажени влево, — с оттенком нетерпения уточнил Авинов.

— Взял!

— Готовсь. Бронебойным… Заряжай.

Башнер живо открыл замок пушки, ухватился за унитар в боеукладке, загнал его в ствол и клацнул затвором.

— Короткая! Огонь!

Саид затормозил на секундочку, и Гичевский выжал педаль спуска. Грохнуло.

Массивный казённик двинуло откатом, дымящаяся синим дымом гильза звякнула о пол. Кирилл приник к прицелу.

— Попал! Пару-то, пару… Вперёд! Влево! Ещё влево! Цель прямо. Вокзал. Осколочно-фугасным. Заряжай! Юнус, передай всем — по вокзалу прямой наводкой! Огонь по готовности!

— Есть!

— Огонь!

Четыре снаряда по очереди прошили хлипкие деревянные стены вокзальчика.

Огонь вырвался из окон и дверей, вышибая стёкла.

Здание не выдержало подобного обращения и провалилось в себя, погружаясь в облако пыли.

Авинову в перископ было хорошо видно, как парочка Т-13, «не заметив» подвод, проутюжила развалины вокзала и двинулась по перрону, не торопясь, в упор, расстреливая «ромбусы».

Тонкая броня «англичанских» танков не выдерживала.

У одного «Марка пятого» загорелся двигатель, затем рванул бензобак, у второго и вовсе сдетонировал боекомплект — взрывом вынесло все люки.

— Вперёд! Прибавь. Теперь влево. Рви!

Т-13 с ходу опрокинул легковой «форд» и переехал его — танк тряхнуло, как на кочке.

По броне продолбила очередь из пулемёта, радист ответил тем же.

— Цель справа! Пушка. Сто саженей. Беру на прицел… Взял.

— Взял! — заторопился Гичевский.

— Осколочно-фугасным. Заряжай.

Клацнул затвор.

— Короткая! Огонь!

Там, где суетились артиллеристы, оседала вздыбленная взрывом земля, а пушка валялась перевёрнутая.

Авинов приник к смотровой щели — за пылью, поднятой танками, ворочались угловатые туши броневиков.

В серо-жёлтой пелене дрожали огненные соцветия на «стеблях» пулемётных дул — взвод 1-й Особой «подчищал» за тяжёлыми танками.

Ещё один бронеотряд наступал восточнее Брасова — средние Т-12 были стремительны, они мчались, будто наперегонки, еле выдерживая построение цепью.

Под прикрытием танков бежала пехота.

Противник тоже был подвижным — буденновцы смело в бой шли за власть Советов и, как один, умирали в борьбе за это.

С фланга работал ещё один взвод бронероты — текинцы били экономными прицельными очередями, выцеливая всадников. Джигиты же — коней им жалко.

Блистали сабельки, сверкали вспышки выстрелов танковых пушчонок, калибром своим не дотягивавших и до двух дюймов.[91]

Но пробивной да убойной силы и в них хватало.

— Вперёд! Дорожка.[92]

Проехавшись вокруг села, покуролесив на его улицах, на станции, танки заняли круговую оборону у складов и товарных эшелонов. Снаряды и патроны нужного калибра, бочки с бензином, отмеченные трафаретным «BP»,[93] махом грузили в поданные грузовики, пока пехота носилась по вагонам и между, отстреливая красноармейцев, — треск ружей-пулемётов раздавался со всех сторон.

Изредка щёлкали винтовки противника, но эти одиночные выстрелы тонули в коротких, злых автоматных очередях.

— Юнус! Передай всем, что отходим!

— Понял, сердар!

Построившись в колонну, Отдельный мотострелковый батальон особого назначения — ОМСБОН — покинул разгромленную станцию, кружным путём возвращаясь на базу.

Прошло три дня. Бойцы ОМСБОНа, совершая рейды, натыкались на группы окруженцев, уцелевших после боёв и прочёсывания леса карателями — по пять, десять, двадцать человек из 75-го пехотного Севастопольского полка, из 60-го Замостского пехотного, из 83-го пехотного Самурского.

На самом-то деле полки эти числились по Русской Императорской армии, которую ещё надо было воссоздать в полной славе и силе — ну ежели и не Императорскую, то хотя бы Русскую, как предлагал барон Врангель.

Однако знамёна сих полков были переданы подразделениям Днестровской армии, стало быть, те имели полное право именоваться по старым номерам и названиям.

Иной раз маленькие отряды дроздовцев или донцов сами выходили на ОМСБОН.

Так случилось и на четвёртый день, когда весь батальон решено было переместить в более глухие места.

По дороге начался дождь, пехота промокла, да и сам Авинов, выглядывавший по пояс из башенного люка Т-13, тоже порядком вымок.

Не из солидарности со своими мотострелками (ещё одно слово из будущего, всплывшее в памяти), а потому, что смотровые щели были недоработаны — косой дождь их заливал, всё расплывалось за стеклом.

Тут-то всё и началось. Очень вовремя снялись колонны ОМСБОНа — им наперерез двинулись бойцы 7-й Украинской советской дивизии из армии Уборевича.

Выйдя во фланг белогвардейцам, они открыли пулемётный огонь. Сверху хлестал холодный ливень, справа — горячий свинец.

— Четвёртая рота! — проорал Авинов, отплёвываясь. — Заходите красным в тыл и на правый фланг! Юнус, передай всем: беглый огонь осколочно-фугасными!

— Четвёгтая гота, — послышалась команда, — с Богом, в атаку!

Капитан Иванов уже успел реквизировать у буденновцев очередного «росинанта» и теперь гарцевал, поднимая своих, коих осталось у него человек сорок.

Танки разворачивали пушки, когда бронеавтомобили, залепленные вихрями грязи, пошли косить из пулемётов всё, что шевелилось за деревьями справа.

А тут и трёхдюймовки ударили — плотно, туго, мощно.

Оранжевые вспышки в чащобе полыхали за серой завесой дождя, словно зарницы.

Бойцы второй и третьей роты, мокрые, изгвазданные в глине и хвое, пошли в атаку с глухим «ура», гасившимся дождём.

Неожиданно на дорогу выскочили советские стрелки, цепью бросились к танкам с винтовками наперевес.

Только Авинов хотел скомандовать Юнусу, чтобы тот приветил красных из лобового пулемёта, пока те связкой гранат не угостили Т-13, как из цепи донёсся заполошный, отрывистый крик:

— Господин капитан! Господин капитан!

Кирилл опустил маузер, глядя на мокрые лица людей, окруживших танк, на мятые фуражки с красными звёздами, на дымящиеся шинели, пахнущие банными вениками.

— Господин капитан, не стреляйте, господин капитан…

— Да чего же мы его господином капитаном! Сам-то уже подполковник.

— С лазарету мы! На поправку уже шли, а тут большевики. Стрелять нас не стали, сразу в ихнюю советскую дивизию законопатили…

Тут-то и у Авинова всё сложилось.

Полковник Туркул никогда не загонял в чужие тыловые лазареты больных своего батальона.

У дроздовцев были свои особые полковые лазареты, куда партиями, с доктором и сестрой, отправляли тифозных, чтоб не валяться им на вшивых вокзалах и эвакопунктах, в нетопленых скотских вагонах.

Вот один из дроздовских лазаретов и попался в руки красных.

Но самое поразительное, даже трогательное, укреплявшее веру в человека, заключалось в ином — почти все выздоравливавшие солдаты были из бывших красноармейцев, деливших палату с сорока офицерами, и никто из нижних чинов и рядовых не сдал «золотопогонников».[94]