Бешеный прапорщик. Части 1-20 (СИ) - Зурков Дмитрий - Страница 158

До недавнего времени об этой тайне не знал никто, так как Федор Артурович не хотел, что бы его сочли сумасшедшим или одержимым бесами. Первые дни, генерал считал, что это последствия контузии, которую получил десяток лет назад, исполняя обязанности Калишского генерал-губернатора, от взрыва бомбы, брошенной в него террористами. Но видения не исчезали.

После растерянных криков: «Где я?! Мама, доктор, что со мною?!», требований позвать каких-то ФСБ-шников, в голове возник сплошной сумбур из отрывков странных песен, непривычных военных команд, образы девиц одетых, или скорее раздетых так, что их не взяли бы даже в самый захудалый кафешантан. А иногда появлялись и откровенно страшные видения, в которых фигурировал расстрел человека, разительно похожего на императора Николая Александровича. Периодически некто, называвший себя Сашкой Александровым, пытался навязать своё «Я», и лишь железная воля генерала Келлера позволяла пресечь все эти попытки и загнать незваного гостя куда-то на задворки сознания. Тогда тот сменил свою тактику: несколько анекдотов о разбитном гусарском поручике Ржевском заставили генерала улыбнуться, а однажды даже тривиально заржать, как жеребцу. Причем все это происходило при совершенно не располагающей к смеху обстановке. К поручику добавился некий Вовочка. Чуть позже, Федор Артурович поймал себя на том, что иногда напевает очень навязчивую песенку: «Как хорошо быть генералом». Все-таки, хотелось верить, что ситуация находится под контролем, но с появлением Зиночки Можаровой все полетело кувырком.

Молоденькая сестра милосердия из смолянок откровенно влюбилась в боевого генерала еще тогда, когда он командовал 10-й кавалерийской дивизией. Федору Артуровичу, как каждому настоящему мужчине, льстило внимание со стороны женщины, которая по возрасту годилась ему в дочери, и он с удовольствием проводил часы досуга в ее обществе. До некоторых пор все было невинно, но Зинаида Александровна в свои двадцать два года уже успела выйти замуж и не собиралась ограничивать свои отношения с генералом всего лишь музицированием и исполнением русских романсов и французских песенок под аккомпанемент рояля. Тем более, что про смолянок ходили весьма пикантные истории, а Зиночка, явно относилась к той категории институток, которые знали «на зубок» последний том классика еще на первом курсе. В один из вечеров, она сменила привычный костюм сестры милосердия на вечернее платье, которое по канонам начала двадцатого века должно было буквально «падать с плеч». Обнажённые плечи, глубокий заострённый вырез на спине, декольте на груди. Удерживали лиф лишь «косточки», придававшие ему жёсткую форму. А если добавить к этому пьянящий аромат «Любимого букета императрицы»…

Федор Артурович понял, что у него остается лишь два варианта действий: немедленно уйти или… Но в этот момент в его голове что-то щелкнуло и почти явно прозвучали слова: «Бежать вздумали, Ваше превосходительство? Не выйдет!!!». Последнее, что успел сделать генерал — повернуть ключ в двери, а далее понеслось… Как будто с его плеч свалился груз нескольких десятков лет, и он снова был вольнопером драгунского полка, а рядом была, актриса бродячего театра. Ураган страстей бушевал с небольшим перерывом почти час. К счастью мебель тех времен была сделана, как говорится, на века и последовательно: стол, рояль и кровать достойно выдержали испытание страстью. Келлер взял в себя в руки, лишь, когда в голове и наяву почти в унисон прозвучали фразы на немецком и французском языках: «es ist fantastisch» и «C'est tres bien, mon general».

И этот вечер был не последним. Ушло затмевающее разум сумасшествие, но осталась любовь между мужчиной и женщиной, разделенных десятилетиями, судьбой и людьми, но сумевших найти друг друга на войне. «Что эта девочка нашла во мне? — чуть слышно шептал Федор Артурович, — и, я тоже — хорош, старый хрыч. Правду говорят: седина в висок — бес под ребро». Мгновенно бес, или кто иной, поселившейся в его сознании напомнил о себе. И опять, сделал это очень тонко. Генерал даже сам не заметил, когда горечь в его словах сменилась стихами:

Но, как оказалось, что он не заметил, не только это. После последних слов, в комнате прозвучало:

— Боже, как это прекрасно, Тэодор, но я никогда не слышала эти строки. Хотя, какая же я глупая, ведь это Вы написали о нас?! Но почему так трагично? Вы вернетесь, и мы снова будем рядом, вместе. Ну, распрямите плечи и встряхнитесь, mon chevalier!

Зиночка грациозно, как это могла только она, подошла к столу, бережно, обеими руками обняла генерала и прижалась щекой к его плечу. Поистине, в ней было какая — то магия. Из тела уходила усталость, а из сердца — боль. И именно сейчас Федор Артурович решился рассказать хотя бы часть правды о том грузе, который свалился на его плечи.

— Зина, мне, действительно, очень нелегко. Наши штабные «маркони» передали тяжелую весть — вчера в Кисловодске умер мой брат. А ведь ему не было и 50!.. Проклятая контузия свела его в могилу, а ведь и я, тоже, был контужен. Это случилось давно, но теперь мне кажется, что я слышу в голове чей-то голос, и… просто боюсь сойти с ума. Ты единственная, кому могу довериться. Я не знаю, что мне делать?! К кому обратиться за помощью?! Я не могу с этим жить, иногда просто хочется взять шашку в руки и броситься в рукопашную на австрияков. Если суждено погибнуть, то в бою, а не в доме для умалишенных.

— Я тоже заметила, что с Вами не все ладно, Тэодор, но, кажется, знаю, кто сможет помочь, — Мажарова присела рядом и, положив свою маленькую ручку поверх богатырской длани Келлера, начала свой рассказ:

— На курсах сестер милосердия с нами проводил занятия один замечательный доктор — Михаил Николаевич Голубев. Могу признаться, что все слушательницы были в него немножко влюблены, даже я, — Зиночка чуть покраснела и кокетливо стрельнула глазками в сторону Федора Артуровича. — Так вот этот врач, искал и смог найти способ лечения контузий. А недавно я просматривала подшивку газет, и, представляете, нашла о нем самые свежие вести. Оказывается, сам академик Павлов аплодировал ему на Пироговском съезде, когда доктор выступил с резкой речью в защиту Государя и Государыни от доморощенных якобинцев. Теперь Михаил Николаевич работает в Подмосковье и, вместе с профессором Ижевским творит чудеса исцеления. А патронирует им лично знакомый Вам принц Александр Петрович Ольденбумргский. Я уверена, что они смогут Вам помочь.

Этот «сеанс психотерапии» продолжался еще час, хотя Федор Артурович и не возражал бы и против большего срока «А если, перенести отъезд на завтра? Тогда сегодня вечером можно…» — всплыла в голове генерала провокационная мысль, но ее вспугнули два обстоятельства — явное одобрение и поддакивание зашевелившегося в подсознании «беса» и деликатный стук в дверь с последующим докладом вошедшего адъютанта: «Автомобиль готов, ваше превосходительство, пора выезжать — до отхода поезда остался час».

— Сейчас буду, ждите меня в машине — ответил Келлер и, когда они опять остались наедине, склонился перед любимой женщиной, нежно касаясь губами ее руки. Зиночка по старинному обычаю, поцеловала его в голову и, желая не затягивать мучившую их обеих сцену прощания, произнесла: «Поезжайте, mon general, да хранит Вас Господь. А я…а я буду ждать, и молиться за Вас» — и не в силах сдержать слезы выбежала из комнаты. Уже позже, в купе, пока денщик Прохор расставлял вещи, генерал, снимая китель, обнаружил в его кармане маленький нательный образок святого Пантелеймона — целителя бережно завернутый в хранящий аромат «Букета императрицы» кружевной платочек. Не смотря на то, что Федор Артурович был лютеранином, он повесил образок на шею, возле крестика. Маршрут путешествия предполагал несколько остановок, и первой из них был Кисловодск. Прибыв в этот город, генерал в первую очередь посетил кладбище, на котором совсем недавно был похоронен его брат, затем визиты с соболезнованием к родственникам усопшего, неизбежная встреча с нотариусом, позволившая уладить все наследственные вопросы и прочие малоприятные обязанности. Все это просто измучило Федора Артуровича, у которого ныли плохо зажившие раны и в унисон к ним возникали сильные головные боли. А посему, он изменил свое первоначальное решение ехать на лечение в Харьков, в котором с начала войны жила его семья и, воспользовавшись любезностью начальника местного военного госпиталя (в который фактически превратился весь Кисловодск) отправил телеграмму Верховному начальнику санитарной и эвакуационной частей с просьбой о встрече. Принц Александр Петрович Ольденбургский, был не только лично знаком с боевым генералом, но и отлично знал о том уважении, которым пользовался тот в ближнем кругу Императора, не заставил себя долго ждать с ответом: «Через неделю, 18 июля — прибываю в Москву со своим поездом. Стоянка двое суток. Буду рад Вас видеть». Имея некоторый запас времени, Келлер с благодарностью согласился на предложение начальника госпиталя после врачебного осмотра посетить бальнеологические учреждения Кисловодска расположившиеся на Тополевой алее. Бассейн с подогретым нарзаном, и новинка того времени особая гидромассажная ванна «велленбад», а в перерывах между процедурами прогулки в боковых пристройках здания несколько улучшили физическое и эмоциональное самочувствие старого солдата, а посему Федор Артурович отбыл в Москву, в гораздо более лучшем настроении и с надеждой на успех. Необходимо отметить, что война еще не успела сильно сказаться на работе железных дорог в глубоком тылу. Строились новые линии, формировались составы. Во второй половине лета планировался пуск скоростного поезда «Кисловодск — Москва» и перед его первым рейсом, в первопрестольную в двух вагонах первого класса должна была отправиться группа инженеров и чиновников — путейцев т.с. «для последней проверки готовности». Естественно, что для боевого генерала, героя хотинской битвы и просто человека, чья фамилия в этом, по сути, не самом большом городе была на слуху, выделили отдельное купе. Не был позабыт и верный Прохор. Необходимо отметить, что в Российской Императорской Армии денщики составляли некую касту, в которой как в зеркале отражались обычаи и порядки, которые сложились в различных воинских частях. Если не считать отдельных фактов самодурства, то в целом между офицерами и их денщиками складывались несколько фамильярные, а часто и патриархальные отношения. Рядовой JI.-Гв. Драгунского полка Прохор Иванович Найденов, попал в категорию нестроевых после того, как потерял по одной фаланге на двух пальцах правой руки в результате взрывов устроенных в Калише польскими социалистами, а точнее отпетыми боевиками и террористами, жаждущими уничтожать все, что ассоциируется с «москальским быдлом и схизматиками». И с тех пор стал тенью и ангелом — хранителем Федора Артуровича. Он строго следил, что бы «их превосходительство» не остался голодным, мог под шрапнелью доставить термос с горячей едой и старался как мог обеспечить элементарный комфорт даже на передовой. Клинок, который вопреки официальным правилам Прохор продолжал носить, не был бутафорским. До армии, еще мальчишкой он нашел себе пристанище в цирке и успел освоить искусство джигитовки и метания ножей, топоров и всего, что можно отнести к категории колюще — режущих предметов. А его сварливые жалобы о том, что: «не бережете совсем себя Ваше превосходительство, ну как дите малое…» вызывало у окружающих улыбки — ворчун был моложе своего генерала. А после того, как кто — то из офицеров припомнил его знаменитого тезку — Дубасова, маленький портрет генералиссимуса Суворова (репродукция с известного творения Николая Авенировича Шабунина) неизменно украшал стену помещения, в котором хотя бы на день располагался Найденов. Не стало исключение и купе поезда, которому ушлые путейцы сумели присвоить ранг литерного. Все 36 часов, за которые мини эшелон домчался до Москвы, Александр Васильевич ясными глазами, чуть заметно улыбаясь, наблюдал за потомками.