Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет» - Маклин Алистер - Страница 80

Я вышел из центрального поста и направился к себе в каюту. Вернее, в каюту Ганзена. Однако, хотя каюта была не моя, едва войдя, я заперся.

Полагая, что Ганзен не очень-то обрадуется, найдя дверь собственной каюты запертой, я не стал терять времени даром. Отперев сложный замок на чемодане, я открыл крышку. Чемодан был на три четверти заполнен арктической одеждой, стоившей бешеных денег. Но деньги эти платил не я.

Сняв обычную одежду, я надел теплое нижнее белье, шерстяную рубашку и вельветовые брюки, затем связанную в три слоя шерстяную парку с подкладкой из натурального шелка. Покрой парки был необычным: своеобразной формы карман с замшевой подкладкой, который шел снизу к левой подмышке, и почти такой же карман справа. Запустив руку на дно чемодана, я извлек оттуда три предмета. Пистолет системы «манлихер-шенауэр» калибром 9 миллиметров точно уместился в левом кармане, две запасные обоймы — в правом.

Дальше было проще. Я натянул на себя две пары грубошерстных носков, фетровые боты, парку и штаны из меха карибу, капюшон из меха росомахи, сапоги из тюленьей шкуры, рукавицы из оленьего меха, надетые на несколько пар шелковых и шерстяных варежек. Если кто-то и был лучше меня приспособлен для того, чтобы передвигаться в условиях арктической пурги, так это белый медведь. Да и то незначительно.

Повесив на шею снежную маску и очки, я засунул в наружный карман парки фонарь в водонепроницаемом футляре, достал портативную рацию и, закрыв крышку чемодана, запер кодовый замок. Поскольку пистолет был у меня, нужды запирать чемодан не было, но я решил предоставить Суонсону возможность заняться каким-то делом в мое отсутствие. Положив в рюкзак медицинскую сумку и стальную флягу со спиртом, я отпер дверь.

Суонсон по-прежнему находился в центральном посту, там же был и старший офицер. Кроме них в помещении появились еще двое — Ролингс и Забринский. Ганзен, Ролингс и Забринский были самыми рослыми из всех членов экипажа. В последний раз я видел всех троих вместе во время стоянки в Холи-Лох, когда им было поручено охранять меня. Очевидно, голова у Суонсона работает в одном направлении. Ганзен, Ролингс и Забринский... Сегодня они показались мне еще выше ростом.

— Так я получу продовольствие или нет? — спросил я у Суонсона.

— Последнее официальное заявление, — проговорил тот. Я решил, что он страшно удивится при виде медведя, оказавшегося на борту его корабля, но янки и бровью не повел. — Для записи в вахтенный журнал. Ваши намерения самоубийственны, шансов у вас никаких. Я не могу дать своего согласия.

— Ваше заявление принято к сведению, причем в присутствии свидетелей и все такое... Продовольствие.

— Я не могу дать своего согласия в связи с неожиданным драматическим оборотом. Один из наших техников занимался профилактической калибровкой эхоледомера и убедился, что защитное реле вышло из строя. Сгорел электродвигатель. Запасного мотора нет. Надо перематывать обмотку. Сами понимаете, что это за работа. Если придется погружаться, вновь полынью не отыскать. Тогда всем крышка. Я имею в виду тех, кто останется на льду.

Я не стал осуждать его за ложь, но в душе был разочарован: можно было придумать что-нибудь поумнее.

— Так я получу НЗ, командир, или нет? — произнес я.

— Продолжаете упорствовать? После всего того, что я вам сообщил?

— Да ради Бога. Я и без вашего НЗ обойдусь.

— Моему старшему офицеру, торпедисту Ролингсу и радиооператору Забринскому это не по нраву, — заметил Суонсон официальным тоном.

— Меня не интересует, что им по нраву, а что нет.

— Они не могут позволить вам совершить ошибку, — продолжал командир лодки.

Они были не просто большими. Они были огромными. Пройти мимо них мне было ничуть не проще, чем ягненку мимо голодного льва. Правда, у меня был пистолет, но, чтобы достать его, пришлось бы раздеваться. Между тем я уже убедился, как быстро реагирует Ганзен при малейшей опасности. Ну достану я пистолет. Что из этого? Таких, как Ганзен, Ролингс и Забринский, не запугать. Не пускать же в ход оружие. Тем более против людей, выполняющих свой долг.

— И они не позволят вам совершить ошибку, — продолжал Суонсон. — Если не возьмете их с собой. Они сами вызвались сопровождать вас.

— Как бы не так, сами, — фыркнул Ролингс. — «Вы, вы и вы!»

— Они мне не нужны, — заявил я.

— Вежливость называется, — заметил Ролингс, ни к кому не обращаясь. — Можно было бы сказать спасибо, док.

— Вы подвергаете опасности жизнь членов экипажа, коммандер Суонсон. Вы же знаете, какие вам даны распоряжения.

— Знаю. Но я знаю и другое. В Арктике, как и в горах, у группы вдвое больше шансов на успех, чем у одиночки. Мне известно кое-что еще. Если люди узнают, что мы позволили врачу-штатскому отправиться на дрейфующую станцию, а сами, струхнув, остались в теплом уютном гнездышке, то репутация американских военных моряков будет здорово подмочена.

— Но как относятся ваши подчиненные к тому, что вы заставляете их рисковать жизнью ради доброго имени подплава?

— Вы же слышали, что сказал командир, — произнес Ролингс. — Мы сами вызвались сопровождать вас. Вы только взгляните на Забринского: он самой природой создан для героических поступков.

— А вы подумали о том, что может произойти, если в наше отсутствие начнется подвижка льдов, и субмарине придется погружаться?

— Зачем напоминать об этом? — сказал Забринский. — Так и напугать недолго.

Я уступил. Иного выбора у меня не оставалось. Кроме того, как и Забринский, я принадлежу к тем, кого и напугать недолго. Я неожиданно понял, что иметь этих троих моряков рядом не так уж и плохо.

Глава 5

Первым сдался лейтенант Ганзен. Вернее, не сдался, поскольку Ганзену слово это было неведомо. Справедливее было бы сказать, что он первым проявил хоть какой- то намек на здравый смысл. Схватив меня за руку, он приблизил свое лицо к моему и, сняв снежную маску, прокричал мне на ухо:

— Дальше нельзя, док. Надо остановиться.

— У следующего тороса, — завопил я в ответ.

Слышал он меня или нет, не знаю, но он тотчас сдвинул маску на место, чтобы защитить лицо от стужи, и, ослабив натяжение веревки, привязанной к моему поясу, дал мне возможность идти дальше. Последние два с половиной часа мы с Ганзеном и Ролингсом шли головным по очереди. Двое ведомых отставали футов на тридцать — с таким расчетом, чтобы в случае необходимости подстраховать ведущего. Такая необходимость уже возникала. Скользя и скатываясь, старпом на четвереньках вскарабкался по иссеченной трещинами вздыбленной льдине и протянул руки вперед, но во мраке ничего не нащупал и в то же мгновение упал вниз, пролетев больше пяти футов. Рывок был для него столь же болезнен, как и для нас с Ролингсом, удержавших товарища. Прежде чем мы благополучно подняли его наверх, он с минуту или две провисел над только что образовавшейся полыньей. Ганзен буквально висел на волоске от гибели: ведь очутиться в воде даже на несколько секунд при ледяном ветре означает неминуемую гибель. В такую стужу одежда человека, извлеченного из полыньи, в считанные секунды превращается в ледяной панцирь, который невозможно ни снять, ни разрезать. В этом случае даже если сердце и выдержит почти мгновенный перепад температур в сто градусов по Фаренгейту, человек просто замерзнет.

Вот почему я с опаской шагнул вперед и потрогал лед щупом — куском веревки, опущенным в воду, который мгновенно затвердел на морозе и стал прочным, как стальной прут. Я шел вперед, спотыкаясь, а то и падая при внезапно наступавшем затишье. Тогда передвигаться приходилось на четвереньках. Внезапно я почувствовал, что ветер спал и в лицо мне не хлещет град острых льдинок. Несколько минут спустя своим посохом я нащупал что-то твердое. Это была вертикальная стена наслоившегося льда. Обрадовавшись укрытию, я поднял очки, достал фонарь и включил его, освещая дорогу ослепленным яркой вспышкой товарищам.