Гибель Петрограда
(Фантастика Серебряного века. Том XII) - Толстой Алексей Николаевич - Страница 52

Бились честно, открыто, с крестом в сердце и на шпаге.

А вы, гордые культурой своей, тайно и явно грабили жителей завоеванных областей, гоняли на работу стариков и детей, выработали особый культ издевательств над пленными, создали закон двойного подданства, секту шпионов и, самое ужасное — оскорбили женщину.

О, сколько гадости в этих поступках. Идите прочь от нас, не оскверняйте славянскую душу: вам никогда не понять ее. Цеппелины и Крупны переделали ваши души, закопали их в стальную оболочку и начинили самомнением, самовосхвалением, себялюбием и непомерной гордостью. Во что вылилась ваша культура? Изобретали не вы, вы только усовершенствовали. Покорение воздуха создали Цеппелины, техника — мортиры, литература — ненависть к русским, медицина — культуру холерных вибрионов для русского солдата. А если ваш парод упорным, усидчивым трудом, кропотливой аккуратной работой, комбинациями того и другого усовершенствовал нечто, именно усовершенствовал, — что ж из этого: упорный труд, аккуратность и терпение если благие стороны души человеческой, то то, что скрывалось за этими благами, выплыло только теперь, на поле брани. Нет в вас изобретательности, находчивости, самобытности, творчества русского человека, все у вас выверено, вымерено, взвешено. Но если только один винт ломается в вашей машине, вы не можете в ту же минуту исправить повреждение, вам нужно время и долгая усидчивая работа. Малейшее отступление от плана — рушит весь план. Вы все предусмотрели, предугадали, предвидели, но это и повело вас к гибели, ибо в последнюю тяжелую минуту, когда события слагались и протекали не по плану вашему, — вы теряли голову и не находили должного выхода. Вы не можете творить в последнюю минуту. Самомнение, гордость, лесть, низкопоклонство, прислужничество, эгоизм, мания «гиперболизма» о значении своем в мировой жизни — вот пороки, девять десятых которых заполнили душу современного пруссака. И все вы, один за одним, нога в ногу, как солдаты — левой и правой, все наперебой принялись доказывать плохие стороны души своей. И крестьянин, и бюргер, пастор, генерал и писатель. Даже медицина превратилась в ремесло; берлинские врачи понавешали электрические рекламы и по счетам требуют уплаты. О, Россия, далеко тебе до немца.

А кого вы считали некультурным — плакал, при чтении газет, о ваших зверствах, плакал, пораженный дикостью новоявленных варваров 20-го века. Это был наш русский мужик. И теперь идет творить русский чудо-богатырь, показывать миру честную славянскую душу. Он не бросил сына вашего в огонь пылающего дома, он бросился сам спасать его, он отдал последний, заплесневший сухарь пленному врагу. Он нашел в нем человека-брата. Считали ли вы русских за людей? Нет! Теперь вы не судьи, ибо подсудимые не судят, наш «некультурный» мужик произведет суд над вами.

Вы слышите, он идет.

И в нашей Руси-матушке засевшую «немчуру» суди так же прямо и справедливо, как подобает истинному сыну родины и уничтожай льстящих, низкопоклонствующих, прислуживающих, продающих свою душу, строящих богатство свое на крови твоей, богатырской рукой смахни всех гнид, впившихся в наболевшее, уставшее тело.

Смелей, мужик, пришло твое время.

В девять часов вечера по улицам столицы мчался блиндированный автомобиль: покружив по Unter den Linden, Leipziger и Inwaliden Strasse, погасив фонари и повернув на шоссе, он понесся к югу и через пять минут затормозил перед замком. Из автомобиля вышел Вильгельм, сзади отца, упираясь на трость, следовал раненый кронпринц. Вильгельм был не тот. Видя безуспешную борьбу войск своих, потеряв надежды на помощь Турции, которая уже навсегда исчезла с карты мира, не рассчитывая более на вмешательство великих заокеанских нейтральных держав, ожидая только чуда, он не мирился с истиной и жил самообманом. Давно уже в Царьграде, на дворце султана, развевалось трехцветное русское знамя. На соборе Айя-София блестел золоченый крест, в бухте Золотого Рога все чаще и чаще слышались славянские песни. Египет, окончательно присоединенный Англией, примкнул к южной Палестине и образовал новую, слитую вместе колонию короля Георга; Того, Камерун и Цзинь-Дао[31] не были уже собственностью Германии; Пруссия, Силезия, Эльзас и Лотарингия отошли в тыл союзных армий. Какие-нибудь двести верст отделяли русских от англо-французского фронта. Но армия Вильгельма не была разбита. Пополненная последними запасами юношей и стариков, она уже не выдерживала натиска свежих, постоянно прибывающих британских войск и отходила к востоку. Орудий было очень много, снарядов и патронов хватило бы на целые годы, но истоптанные поля, разрушенные фермы, разоренные житницы не давали хлеба, скот был уничтожен, а мясо лошадей служило лакомством и продавалось за баснословную цену. Английский флот, в конце концов, доказал свое могущество. Немцы пока еще рассчитывали на оборонительную войну. Отрезанная с тыла от столицы русскими войсками, окруженная с запада полчищами английско-французских войск и дойдя до идеально укрепленных позиций, армия Вильгельма с новой энергией пыталась задержать наступление союзных войск. О присутствии этих новых крепостей-укреплений и не подозревали державы согласия; здесь и там, где по предположению союзников, только открытая битва могла воспрепятствовать движению наступающих армий — возвышались неприступные форты, на километры тянулись искусственные болота, трехсаженные рвы, а за фортами дышали тяжко 58-сантиметровые крупповские мортиры. Становилось ясным, что еще до начала войны скрыто и тайно укреплялась страна германского народа. Широко пользуясь хитростью стратегии, ведя нечестную, бесчеловечную войну, желая во что бы ни стало победить союзников, решительным последним натиском пытался Вильгельм разбить англо-французские армии и, отрезав их от моря, зайти в тыл русским. Недоспанные ночи, дни тяжелых предчувствий, мысли о позорном будущем затуманили седую голову кайзера. Две глубоких продольных морщины протянулись по его лбу — от виска и до виска. На Вильгельме был серый сюртук, без орденов, с одним железным крестом, левая рука, инстинктивно скрывая свой недостаток, ложилась на рукоятку шпаги. Но когда он вошел в зал и, вначале сощурившись от скудного света, остановился на секунду, — переменился вдруг, вскинул глаза и, загремев шпагой, молча подошел к столу. Потом позвал сыновей своих. Подошли только два сына и сели около кронпринца. Три других сына кайзера давно уже пропали на западном фронте. Думали, что они были в плену.

Было решено до последней капли крови защищать Берлин и, по вступлении русских войск в столицу, взорвать ее, не оставить камня на камне, и о чем еще говорили на совете, никто не узнал после: вырабатывали ли план нового наступления или условия мира, или знакомились с чертежами новых орудий — было тайной, но содержание заключительной речи кайзера все-таки дошло до союзников.

«В эти последние дни, сыновья и генералы мои, измученные долгой, упорной борьбой с сильными и великими народами Европы, не раскаются в ошибках своих, ибо велик еще Бог наш, наш добрый и постоянный покровитель и надежда на Него даст нам новые силы для победы над врагами с запада и востока. Велик Бог наш».

Это была 141 речь, в которой он, по обыкновению своему, обращался к Богу.

Далеко за первой линией русских войск, до самой Польши, до Варшавы кипела разносторонняя, налаженная жизнь армейского тыла. Пленных уже не считали и не отправляли в глубь России, а размещали здесь же в покинутых, полуразоренных городках Силезии и Пруссии.

Русские творили необычайное.

Сотни тысяч прусских ружей, ранцев, патронташей, касок, ремней, зарядных ящиков, сваленные в гигантские груды, обильно политые бензином, пылали кострами у проезжих дорог.

Захваченные орудия, гаубицы, мортиры, митральезы, полевые, осадные и крепостные орудия, пулеметы, блиндированные поезда и автомобили, погруженные в Данциге на русские транспорты, под прикрытием союзного флота ежедневно отходили к неизвестным местам Балтийского моря, и там уже трехверстная морская пучина навеки поглощала былую доблесть, мощь и силу «перекультурившего» немецкого царства. Рыбаки-очевидцы рассказывали, что в продолжении одной только ночи у восточных берегов Норвегии было выброшено в море более семисот полевых германских орудий.