Морские нищие
(Роман) - Феличе Арт. - Страница 86

Хозяин дома, бывший гёз Иоганн, прошел в спальню и заботливо склонился к жене:

— Как ты себя чувствуешь, моя радость?..

Клодина подняла отяжелевшие веки, улыбнулась и снова впала в дремоту.

Иоганн пригладил ее разметавшиеся на подушке золотистые пряди волос и осторожно пожал руку.

— Да оставь ты ее в покое! — заворчала старуха, повивальная бабка. — Дай женщине отдышаться. Думаешь, родить ребят так же легко, как печь воскресные оладьи с медом?

— Но ведь у нее это четвертый! — отошел с виноватым видом от постели Иоганн. — Я думал…

— Он «думал»!.. — передразнила старуха. — Ты бы вот лучше не думал, а посмотрел, что за красавца она тебе подарила. А то — «четвертый»!..

Старуха вынула из люльки закутанного в полотно ребенка и поднесла его ближе.

— Ну ей-ей, этот красивее всех!

Иоганн чуть отвернул край пеленки. Маленькое красное личико сморщилось в гримасу, и из влажного беззубого рта раздался пронзительный крик.

— Тише ты, непутевый! Мать разбудишь! — поспешила уложить ребенка бабка.

Из дверей высунулись три беловолосые детские головки. Иоганн поторопился увести детей.

— Это Генрих так кричит? — шепотом спросил старший мальчик.

— А почему ты знаешь, что «Генрих»? — спросил другой, лет четырех.

— Отец говорил, что следующего из нас назовут непременно Генрихом. Правда, отец?

Иоганн обнял всех троих и сел у окна. Дети взобрались к нему на колени: девятилетний Якоб — на одно колено, четырехлетний Лазарь — верхом на другое, а трехлетняя Ирма свернулась котенком под рукой отца.

— Расскажи нам о тех, чьи имена мы носим, — попросил Якоб, сдвигая по-взрослому брови.

— Хорошо, — улыбнулся Иоганн, — я всегда готов рассказывать о благородных, смелых людях, отдавших здоровье, силы и самую жизнь за счастье моей и вашей родины, дети. Итак, жил-был когда-то в Гарлеме музыкант…

— Нет, — перебил Якоб, — так не надо. Так ты рассказываешь сказки, а ведь это не сказка?

Иоганн посмотрел долгим, серьезным взглядом на первенца:

— Да, это не сказка, мой мальчик!

И он начал издалека. Одна за другой вставали в памяти картины: сначала детство в бедном доме родителей; потом сиротство и далекий путь в Брюссель со стариком крестьянином; полное одиночество после его смерти; счастливая встреча с другим стариком — слугой Микэлем; светлый «рай» у матушки Франсуазы, знакомство с Генрихом ван Гаалем, подарившим ему, десятилетнему ребенку, маленькую шпагу в залог будущих побед.

— А где эта шпага? — спросил Лазарь, пришпоривая колено отца.

Иоганн склонился к молча слушавшей Ирме и поцеловал ее в светлый затылок.

— Эту шпагу я отдал одной очень храброй девочке.

— А что она с ней сделала? — не унимался Лазарь.

— Она… — Иоганн вдруг опустил голову, пряча лицо в кудряшках дочери. — Я расскажу вам о ней потом…

И он продолжал описывать страницу за страницей свою разнообразную, полную тяжелых событий, счастливых встреч, потерь, лишений, достижений, радостей и побед жизнь. Свет и тень, — вспомнилось ему собственное сравнение. Свет и мрак… Мрака было много: измены союзников, разочарования в недостойных людях, смерти… Сколько их, этих ушедших из жизни друзей! Ушедших слишком рано. Они так и не успели увидеть расцвета свободных северных провинций. Если бы можно было вернуть их хоть на мгновение и показать, что сталось с Голландией и Зеландией, выгнавшими всех до одного испанских наемников! Что сказали бы они, глядя на богатые урожаи в местах, истоптанных когда-то вражескими войсками? Что сказали бы они, увидев вместо развалин Гарлема и Лейдена выросшие, как в сказке, торговые и промышленные города? Но никого из них не воротить к жизни Им не дано счастья пожинать плоды своего мужества, верности, долга…

Он задумался. А разве пришлось бы им всем «пожинать» это счастье? Ведь и Николь, и Лиар с несчастной Луизой, и антверпенский кузнец, и мидделбургский матрос, и Рустам, и тысячи простых людей, беззаветно отдавших все силы и самую жизнь, остались бы по-прежнему за бортом…

Маленькая Ирма прижалась щекой к груди отца. Она бессознательно почувствовала, как сердце отца болезненно забилось. Ребенок поднял голову, заглянул Иоганну в глубину глаз и вдруг заплакал.

— Не плачь, глупая! — подтолкнул ее старший брат, и кулаки его гневно сжались. — Мы отомстим за всех, кого убили!

Из спальни послышался жадный, требовательный крик. Повивальная бабка позвала:

— Иди к жене, Иоганн, она хочет сама показать тебе Генриха.

— Я же говорил — Генрих! — торжествовал Якоб.

Спальня была вся розовая от предвечернего солнца. На белой постели, среди взбитых подушек, сидела умытая, причесанная Клодина и кормила новорожденного.

— Подойди ближе, Разноглазый, — улыбнулась она. — Смотри, какой он у нас сильный, здоровый.

Крохотный рот жадно причмокивал у груди матери. Иоганн присел на кровать.

— Спой ему что-нибудь… — попросила Клодина. — Пусть привыкает к песням отца.

Иоганн на минуту задумался, потом начал вполголоса:

Клодина погладила Иоганна по начавшим седеть волосам.

— А где же твой веселый голос, Разноглазый?.. — спросила она тихо, боясь разбудить засыпающего ребенка. — Поёшь ведь о солнце, о будущей жизни…

Иоганн тряхнул головой и запел иначе:

— Жена!.. Жена!.. — звал Иоганн.

Клодина оторвалась от корыта.

— Чего тебе, Разноглазый?.. Пришел домой чуть ли не ночью и кричишь, словно на пожар зовешь. Детей разбудишь.

Она вытерла вспотевшее лицо и плотнее спрятала под чепец выбившиеся золотистые завитки.

— А ты что не вовремя занялась стиркой? — обнял ее Иоганн.

Клодина сделала грозное лицо:

— На этом корабле я командир!.. Но что случилось? — встревожилась молодая женщина.

— Я уезжаю в Дюнкирхен.

Клодина побледнела:

— Зачем?.. Когда?.. Надолго?..

Иоганн сел.

— Ты ведь знаешь, мы уже три года в союзе с Англией. Королева Елизавета, правда, недолюбливает «их степенств», как она называет голландских купцов. Но «нашим степенствам» с ее «степенствами» выгоднее жить в мире, чем во вражде. Вот она скрепя сердце и послала нам еще три года назад свои войска на подмогу. Теперь пришла наша очередь помогать ей. Мориц Оранский[75] зовет нас помочь Англии.

— А что там приключилось?.. Какая еще беда?..

— Да король Филипп задумал завоевать Англию и завладеть Северным морем. Прощай тогда английская и голландская торговля!.. Захватив море, Испания перережет глотки английским и голландским купцам. Без моря Англии и Голландии не прожить. Значит, помогать общей беде надо. Опять, значит, «морские нищие»!

— Но при чем тут Дюнкирхен?.. — спросила Клодина.

— А видишь ли, в Мадриде ловко придумали. Король Филипп снарядил такой флот, какого и свет не видывал. Казна его за время войны с Нидерландами здорово поредела. Двадцать лет воевали!..

— Двадцать лет, о Господи!.. — впервые, казалось, услышала Клодина. — Двадцать лет!..

— Вот он и задумал одним махом покрыть все убытки.

— И все-то ему мало! — покачала головой Клодина. — Недавно только получил Португалию с колониями[76].

— Да, верный пес его Альба не осрамился в Португалии… Так вот, — продолжал Иоганн, — флот отправится из Испании. И наместник южных провинций Александр Пармский должен будет, по их плану, присоединиться к испанцам со своей армией. Тут-то мы во главе с Морицем Оранским и не допустим его сесть на корабли. Вспомнят еще «морских нищих»!..