Морские нищие
(Роман) - Феличе Арт. - Страница 53

Придя домой, Микэль повалился на постель.

Альбрехт так и не пошел на площадь. Разорванная рукопись валялась на полу. Основатель «Весенней фиалки» решил менять профессию. Довольно забав! Довольно бумажных стрел! Пора взять в руки оружие.

— Прощай, старина! — говорил он. — Мне стало невмоготу. Ухожу из Брюсселя в леса, к гёзам… Был бы ты помоложе, я бы увел и тебя с собою, дружище!

Обняв Микэля, он вскинул на плечи мешок с собранными наспех вещами и сбежал вниз.

В булочной было тихо. Жанна сиротливо сидела за стойкой и плакала. Георг дергал ее за рукав и монотонно тянул:

— Ма-ма… не на-до… Отец не велел нам плакать… Он говорил: кто заплачет сегодня, тому будет плохо… У герцога много глаз и ушей, говорил отец…

— А где твой отец, Георг? — спросил, проходя, Альбрехт.

— На бирже.

— Даже сегодня?..

Жанна подняла опухшие от слез глаза:

— Ах, господин Альбрехт, по приказанию герцога и сегодня всё должно идти своим порядком.

Всегда веселое лицо Альбрехта теперь было строго. Голос звучал негодованием:

— «Всё должно идти своим порядком» — таков приказ герцога?.. Хорошо, ваша светлость! Нидерландцам действительно пора навести у себя порядок!

— Куда вы, ваша милость? — спросила Жанна, заметив за спиной у него дорожный мешок. — Далеко ли?

Высоко подняв притихшего Георга, Альбрехт расцеловал его в обе щеки и бодро крикнул:

— Расти скорее и становись большим, сильным и смелым, Георг, сын Христофа Ренонкля, брюссельского булочника. Не плачьте, матушка Жаннетта, не всегда на небе грозовые тучи. Придут и веселые, солнечные дни! Прощайте, не поминайте лихом «Весеннюю фиалку». Нынче она приказала долго жить… Я оставил свой должок за квартиру и стол на окне. Поберегите старика Микэля — он ведь очень стар…

В распахнутую входную дверь брызнуло июньское солнце. Высокая фигура Альбрехта заслонила на минуту залитую лучами улицу Радостного въезда. Выйдя на улицу, он запел:

Альбрехт оставил Брюссель не один. С ним вместе отправился и всегдашний участник представлений «Весенней фиалки» — ткач-подмастерье Антуан Саж.

— Какое уж теперь ткачество! — мрачно сказал забияка-шутник Антуан. — Да и мастер мой сбежал неведомо куда, как только услышал про Альбу. Своего же собственного станка у меня никогда и не было.

И они направились к берегам Шельды, где, по их сведениям, бродили в чаще лесов, около Оденарде, отряды лесных гёзов. Страна была наводнена не только беженцами, но и шпионами. Не так давно слесарь Пьер Корнайль собрал где-то южнее трехтысячный отряд из крестьян, бывших студентов и безработных солдат, вооружил их вилами, мушкетами и алебардами. Другой знаменитый проповедник, Датен из Антверпена, также возглавил немало вооруженных людей в западной Фландрии.

И чем же все это кончилось?.. После отчаянных схваток с испанскими наемниками их разгромили, а шпионы, выследив многих, выдали испанцам.

Пьер Корнайль, однако, каким-то чудом, говорили, избежал этой участи и продолжает где-то проповедовать и призывать к сопротивлению. Отряды снова вооружаются и стягиваются в тайных лесных убежищах.

Беглецы проходили мимо вытоптанных конницей полей и вымершего селения. Половина домов еще чернела недавними пожарищами. Дождь, точно нарочно, не смыл следов зверских расправ.

— Это уж в четвертый раз… — едва слышно объяснял им тощий старик в лохмотьях, гревшийся на солнце возле сожженной колокольни. — Первый раз, помню, два года назад, когда верующие очищали церкви от идолов. Но, видит бог, ничего не сожгли тогда и никого не убили. А потом… — Он безнадежно махнул иссохшей рукой. — Нуаркарм какой-то или еще кто-то из этих… королевских… спалил вот колокольню с живыми людьми. Завалили вход, а кругом стен — хворостом, сеном забросали… и зажгли… А люди внутри кричали… Пламя — до самого шпиля… Кто выбрасывался, — подхватывали на пики. А остальные так и сгорели все до одного…

Старик замолчал.

Альбрехт протянул старику кусок хлеба. Тот сначала точно не понял, что ему дали, потом благодарно закивал головой.

— А третий… — начал он и оглянулся вокруг, — недавно…

С трудом поднявшись, старик зашел за колокольню и поманил обоих. Он подвел их к нескольким обуглившимся деревьям и показал на остов небольшого дома с остатками черепичной крыши и разбитыми, сорванными с петель когда-то зелеными ставнями.

— А это уж наши — в отместку за сожженных на колокольне. Пришли ночью вон из-за тех лесов с топорами, баграми, вилами, побили окна, двери, стены, полы, — все подряд… и нашли…

— Кого нашли?.. — Альбрехт и Антуан ближе подошли к старику.

— Кого? Аббата нашего. Он ведь и донес на тех, кто был в колокольне… Пришли и свершили… божий суд над служителем сатаны. Вон и веревка еще болтается…

Альбрехт и Антуан разом подняли головы. Над ними слегка раскачивались обрывки веревок.

— Да ведь тут их двадцать, не меньше, — попробовал сосчитать Антуан.

— Вон та, самая верхняя, — там аббат… — пояснил старик. — А пониже — лесные братья. Другие разбежались…

Путники разобрались наконец в недавней трагедии. Лесные гёзы пришли в местечко, чтобы наказать предателя — католического священника, выдавшего местных крестьян-иконоборцев, и сами на обратном пути из Валансьена стали жертвой королевской карательной экспедиции Нуаркарма.

— Да сохранит вас обоих Господь на пользу правого дела! — сказал на прощанье старик. — Мне уж не увидеть светлых дней, а вы — люди молодые, может, и доживете до них.

Они добрались до отряда лесных гёзов в жаркий полдень на третий день после встречи со стариком. Их неожиданно схватили выскочившие из придорожного кустарника дозорные, скрутили обоим за спиной руки и отвели по извилистым лесным тропинкам в глубокий мрачный овраг-тайник, к своему начальнику. Там им учинили допрос: кто такие, зачем и куда шли в такое тревожное для страны время?

Оба не ожидали такого враждебного приема и не на шутку обозлились.

— А где у вас тут плаха и дыба? — спросил, стиснув зубы, Альбрехт.

— Ды-ыба?.. — грубо переспросил, подняв щетинистые брови, рыжебородый командир отряда. — Зачем тебе понадобилась дыба?

— А у нас в Брюсселе теперь испанская мода: на дыбу и плаху, — дерзко ответил студент. — Как же без них я докажу, что мы шли к вам доброй волей, чтобы делить с вами и удачу и беды, пищу, кров и бои?..

— Бои? — презрительно повторил рыжебородый. — О каких это ты боях говоришь, храбрец?

Альбрехт рванул было руки, но веревка только крепче затянулась у него за спиной. Он готов был закричать от бешенства.

— Скажи им ты. Антуан, — мне здесь не верят.

Красный от негодования и обиды, Антуан подскочил к начальнику отряда вплотную:

— А с кем же нам, прирожденным нидерландцам, прикажешь биться, как не с королевским псом Альбой и его испанскими собаками, присланными нам в подарок за верность присяге всемилостивым королем Филиппом?.. Думаешь, мало мы нагляделись на их злодейства у себя в Брюсселе или сейчас, по дороге сюда?..

— Не надрывай зря глотку, лопнешь, — с усмешкой сказал рыжебородый. — Развяжите этих чумовых. Пусть толком расскажут.

Их развязали. В коротких словах Альбрехт рассказал им о себе и о том, как они решили искать лесных гёзов. В конце концов он предложил им прослушать небольшую пьеску, которой они охотно помянут добрые старые времена, когда на уста, как и на сердца, не вешали еще тяжелых испанских замков.

— Я сочинитель этих забав, а Антуан Саж — лучший брюссельский актер, — добавил Альбрехт. — А ну-ка, Антуан, — про «Куманька»!

Антуан замотал головой, тряхнул курчавыми волосами и, вскочив на ближайший пень, выкрикнул фистулой: