Осторожно, женское фэнтези - Шевченко Ирина - Страница 89

Спорить я сейчас и не подумала бы.

В палате меня ждала леди Пенелопа. Наставница навещала своих пациенток даже в те дни, когда не работала по графику, а сегодня сестры рассказали ей обо мне, и она, конечно же, зашла. Врать ей о простуде я не смогла, только просила не говорить Грину: он-то честно хранил мою тайну.

— Ему сейчас не до этого, — вздохнула леди Райс.

— Да, я уже знаю. Это так… так…

В голове не укладывалось, что наш доктор, собиравший людей по частям и оперировавший эльфов «без рук», не сумел кого-то спасти.

— Он ведь не бог, — пожала плечами наставница. — Случай был безнадежный, другой хирург даже не взялся бы. И не думайте, что он впервые теряет пациента. У Эдварда это случается, наверное, чаще, чем у других. Но лишь по той причине, что он не отказывает тем, у кого есть хотя бы мизерный шанс. И многих ему все же удается спасти. Значит, оно того стоит… по его мнению…

— А по вашему? — спросила я, заметив ее сомнения.

— Это его выбор. Не мой.

Леди Пенелопа посидела со мной еще немного, проконтролировала, чтобы я съела принесенный дежурной сестрой суп и выпила лекарство. Через полчаса после ее ухода зашел, как и обещал, Оливер. Он успел поговорить с Грином о Викторе, и наши опасения подтвердились: доктор довольно смутно помнил парня, которому отказал в разрешении на практику. Хотя, быть может, сейчас просто не мог сосредоточиться на мыслях о прежних пациентах.

— Поговорю с нашими юристами, — сказал Оливер, когда разговор коснулся сегодняшней операции. — Административно лечебница не относится к академии, но у нас договор на медицинское обслуживание преподавателей и студентов, и мы организовываем тут практику для последних, так что нельзя сказать, что здешние проблемы не касаются ректората.

— Проблемы? Юристы? — Я не поняла ничего из услышанного: видимо, лекарство начало действовать, и расслабившийся мозг отказывался работать.

— Родственники умершего могут обратиться с жалобой в комиссию по здравоохранению или подать в суд.

— На Грина? Но ведь…

— Да, я говорил с доктором Стоуном. Тяжелый случай, от которого отказался уже не один врач. Но вы плохо знаете людей, Элизабет. Кто-то действительно верит, что целители способны творить чудеса и просто не приложили должных усилий. А кто-то ищет банальной выгоды, ведь, если суд признает вину врача, наследникам выплатят компенсацию.

— Бред какой, — замотала я головой. — Неужели такое уже случалось?

— С Грином? На моей памяти… несколько раз. Но разбирают подобные дела, к счастью, не идиоты.

На месте Грина я давно разочаровалась бы в людях и, зная, чем это может обернуться, слала бы всех безнадежных лесом… что, собственно, и делают другие доктора. Правильные доктора. Но если со мной или кем-то из моих близких случится несчастье, хотелось бы все же попасть к «неправильному», который не поставит на тебе крест, лишь бы спать спокойно.

— Я спросил Грина о вас, — ушел от неприятной темы Оливер. — Он сказал, что к вечеру вы сможете вернуться к себе, необходимости оставлять вас еще на одну ночь в лечебнице он не видит. Но если захотите отдохнуть еще несколько дней, я предупрежу леди Райс.

— Нет. Мы ведь договорились, что я буду следовать обычному распорядку. Как иначе нам ловить библиотекаря?

— Элизабет…

— Мы обсуждали это, милорд.

Голова стала тяжелой-тяжелой, и я вспомнила, что мне велели отдохнуть после приема лекарства. Но не укладываться же в постель, когда у меня посетитель? Отвернувшись от мужчины, я сцедила зевок в кулак и зажмурилась, чтобы резко открыть глаза и стряхнуть с ресниц несвоевременную дрему…

— Бедная девочка…

— Что? — я вздрогнула.

— Что? — переспросил Оливер. — Я ничего не говорил.

— Не вы.

Голос был женский. Он шел откуда-то снаружи, но отдавался эхом внутри.

Вскочив, я выбежала из палаты и огляделась. Никого.

— Элизабет.

Никого и Оливер Райхон.

— Милорд, я… Я объясню, потом…

Он пойдет следом, но ничего не услышит. Уверенность, что эти слова предназначены мне и только мне, крепла с каждым шагом. И зов, которому невозможно было не подчиниться, усиливался по мере приближения к нужной двери. И запах цветов…

Грину казалось, будто имя у нее цветочное. Роза… нет, не роза. И не фиалка… Ландыш. Сладковатый нежный аромат. Провидцы называют это флером. Сибил объясняла когда-то: иллюзорный покров из образов, музыки и запахов, сопровождающий магию прорицателей. Но музыки я не слышала, только голос.

— Бедная девочка…

Она сидела на кровати. Смотрела на меня и руки протягивала, так что захотелось упасть перед ней на колени, позволить тонким пальцам коснуться лица, погладить с материнской нежностью волосы…

— Бедная. Как долго ты блуждала, как далеко забрела, сколько горя впитала. Но теперь все хорошо. Ничего не бойся, ты…

— Ева!

— Оливер? — женщина моргнула и уставилась мне за спину. — Что вы здесь… О, боги, где я?!

Она испуганно осмотрелась. Поняла, что сидит на постели в одной сорочке, и замоталась в одеяло. Запах ландышей растворился в горечи ромашки, и окутавшее меня наваждение растаяло, отпустило, позволив вскочить на ноги и отступить к двери.

— Ева, вы… — ректор несмело приблизился к провидице. Выглядел он не менее ошеломленным, чем она, и явно не знал, о чем говорить. — Как вы себя чувствуете?

— Я позову доктора Грина, — сказала я, опомнившись.

— Да, — севшим от волнения голосом согласился Оливер. — Скажите, пусть сообщат Роберту… Роберту Кингслею…

— Что с Робертом? — встревожилась женщина. — Что… Что происходит?

Я могла бы объяснить. Но не стала. Нашла дежурную сестру, сообщила ей, что миссис Кингслей пришла в себя, вернулась в свою палату и, не снимая платья, забралась под одеяло. Хорошее лекарство — даже после случившегося только что сердце бьется ровно, а на душе легко. Но, может, и не от лекарства, а от нежданно полученного пророчества: все хорошо, ничего не бойся…

Знать бы, что она не успела сказать. Наверняка что-то важное. Я в этом не сомневалась, как по необъяснимым причинам не сомневалась в том, что Ева Кингслей уже не вспомнит, что говорила, очнувшись после долгого сна…

Шум дождя за окном и суета за дверью не помешали мне задремать. Проснулась я от того, что кто-то крепко сжал мою ладонь. Открыла глаза и увидела присевшего на кровать Грина. Руку мою он, заметив, что я уже не сплю, не отпустил, а я спросонья и не подумала вырываться, и какое-то время мы молча смотрели друг на друга, пока до меня не дошел смысл сего действа.

— Все экспериментируете, доктор?

— Проверяю.

— И?

— Вы мне скажите.

— Ничего не чувствую. Кроме того, что вы сейчас раздробите мне пястные кости.

— Пястные кости, — повторил он. Поправил на моем запястье браслет, который сам надел вчера, и разжал пальцы. — Хоть что-то хорошее.

— К-хм… Что хорошего в переломах кисти?

— В переломах — ничего, — флегматично отозвался целитель. — Хорошо, что вы перестанете от меня шарахаться. Надоело до ужаса. И эта гримаса, словно вас вот-вот стошнит от одного моего вида… А, нет, гримаса осталась…

— Неправда! Это… Вы меня разбудили, отдавили руку… И в каком смысле «хоть что-то хорошее»? — Я села на кровати. — Миссис Кингслей пришла в себя, разве это не замечательно?

— Для миссис Кингслей — конечно, — кивнул Грин. — Но я к ее чудесному исцелению отношения не имею.

— Вы не можете просто порадоваться за человека? Нужно непременно чувствовать собственную причастность? Знать, что это вам, а не каким-то чудесам обязаны жизнью? Да вы… — наши взгляды пересеклись, и я запнулась на полуслове. — Простите…

— Вы правы, — согласился доктор. — Я такой. Однако в данной ситуации меня больше всего угнетает то, что я не понимаю, что произошло. Но знаю, что вам это известно.

— Да, я… Я все объясню. И то, что я сказала, — не обращайте внимания. Миссис Кингслей и в самом деле обязана вам жизнью, ведь, если бы вы не подпитывали ее все это время…