Поход на Киев (СИ) - Пациашвили Сергей Сергеевич - Страница 20

Глава 10

Братья по оружию

О предательстве Ставра Добрыня узнал не сразу, прошло уже несколько дней после гибели отца. Эти дни сын Никиты проводил в глубокой тоске. Нередко он топил её в вине, как в тот день, когда к нему зашёл двоюродный брат Кирилл и сообщил последние новости.

— Держись, брат, — подбадривал он своего родственника, — этот сын Садка всех нас подставил.

— Дело не в этом, брат мой, — отвечал Добрыня, — я не знаю, как мне быть. С одной стороны, я должник Ставра, он спас мне жизнь. Если бы не он, я бы не одолел Рогнвальда. С другой стороны, он теперь мой кровный враг.

— Да, владыка, история повторяется, — задумчиво произнёс Кирилл, — что-то похожее уже было между твоим дядей — Василием Буслаевым и Садком — родным отцом Ставра. Хоть Ставр никогда своего родного отца не знал.

— Садко тоже предавал Василия?

— Предавать не предавал, но очень сильно подставлял. Василий был боярином, для него была важна честь и справедливость. А Садко постоянно от его имени то совершал грабежи, то нападал со спины или толпой на одного. Василий всё ему прощал, правда, он не всё знал, многое ему не рассказывали, скрывали.

— Кто скрывал?

— По большей части покойный Вольга. Он-то про все делишки Садка знал хорошо. В итоге после смерти Садка и Василия, сам Вольга и стал богатырским воеводой.

— А теперь в этой должности состоит Микула Селянинович.

Добрыня меж тем осушил свою кружку, запрокинул назад голову и влил себе в рот последние капли вина.

— Закончилось вино, — с горечью молвил боярин, и, набрав в грудь воздуха, прокричал, — мам, вино закончилось. Вели принести!

Мать Добрыня отдала нужные распоряжения, а сама вошла в комнату и села на лавку рядом с сыном. Морщинистое лицо выражало муку и горечь, полуседые волосы были перевязаны платком.

— Отец бы не одобрил твоё пьянство, — молвила она.

— Нет больше отца, матушка. Нет даже тела его мёртвого, чтобы попрощаться с ним и отправить в последний путь.

— Никита пропал, зачем же ты себя губишь? — казалось, мать вот-вот не выдержит и заплачет.

— Ну, ну, Офимья Александровна, — произнёс Кирилл, — будет тебе. За Никиту мы ещё отомстим, дай время.

— Да куда там, — возразил Добрыня, — в городе нет теперь посадника, нет тысяцкого, некому нынче повести за собой войско на Ракому. А бояре все между собой перессорились.

— Я слышала, Микула Селянинович был тут в Ракоме, — сообщила Офимья Александровна.

— И что, вернулся уже?

— Воротился.

— Видно, к зятю своему повидаться ездил, ко Ставру. Ишь ты, богатырь. Я и забыл про него. Пойду к нему, потолкую.

И Добрыня действительно встал с лавки и засобирался в путь.

— Ну куда ты? — окликнула его мать, — на ногах же не стоишь. Сядь лучше, сейчас и вина принесут. Выпьешь, поспишь, и целым проснёшься.

— Зачем мне теперь себя беречь, матушка, коли я уже и так потерял всё, чем дорожил?

Офимья Александровна умоляюще посмотрела на Кирилла, тот в ответ лишь пожал плечами. Вскоре и он покинул избу, но Добрыню догонять не стал, шёл чуть позади. Младший брат его шатался из стороны в сторону и двигался зигзагами по всей дороге. Тем не менее, до избы Микулы он добрался быстро и принялся набивать кулаком в дверь. Спустя время ему открыли, но в дом не пустили, быстро снова закрыли дверь. Добрыня едва держался на ногах и продолжал наносить удары кулаками. Переполошил весь двор, куры словно сумасшедшие носились из стороны в сторону. Дворовый пёс заразил своим лаем всех собак из соседних дворов. Наконец, дверь снова открылась и на улицу вышел Микула. Могучий, как скала, недобрым взглядом он окинул гостя, шатающегося, словно ржаной колосок. Богатырь был могуч, но был совершенно безоружен. Добрыня же неосознанно держался рукой за эфес своего меча.

— Ну что, Микула, потолкуем? — обратился он к богатырю.

— Пойдём, потолкуем, — ответил богатырь и уселся на лавку во дворе. Юный боярин сел рядом с ним.

— Значит, не хочешь меня в дом пускать? — спрашивал Добрыня.

— У меня дома много людей, а здесь мы с тобой одни, и я безоружен.

Добрыня призадумался, подбирая слова, и, наконец, на найдя ничего лучше, спросил прямо в лоб:

— Видел Ставра?

Микула опустил глаза, напрягся.

— Видел. Он страдает, бледный, как тень. Мучается от того, что сделал и в душе, видимо, раскаивается.

— Да мне-то что за дело до его мучений? Он убил моего отца, он предал всех нас.

— Он звал меня к себе, в Ракому, — прервал его Микула, — вместе с семьёй и с Василисой. Но я не поехал. Он считает, что здесь моей семье угрожает опасность. А ты как думаешь, Добрыня?

— Не знаю, Микула. На тебя я руки поднять не могу, мы связаны гостеприимством. Но другие могут быть для тебя опасны. Ставр ведь многих отцов погубил, не только моего. Теперь все будут искать, как отомстить ему, и я тоже.

— Ставр — глупец, натворил дел, — молвил Микула, — он и не знал, что князь так поступит, думал, просто всех схватит, а потом отпустит. Но я его не оправдываю, он сделал выбор, думает, князь даст ему защиту. Он ведь должен был очень многим большие деньги, мы узнали только после свадьбы. Он заплатил большую цену, чтобы стать боярином, и теперь многих из тех, кому он был должен, он погубил или сделал врагами князя. Думает, что это его спасёт от долгов.

— Его теперь ничего не спасёт.

— Будешь мстить? — спрашивал Микула, глядя прямо в глаза своему гостю.

— Месть за отца священна, — отвечал Добрыня.

— То было раньше, а теперь вера запрещает мстить. Только Бог может судить смертных.

— С Богом мы как-нибудь договоримся, епископ мне грехи отпустит. Я одного не могу понять. Ведь это Ставр помог мне убить Рогнвальда, а потом он предал меня. Почему? А если я расскажу князю, кто обучил меня скандинавскому бою?

— Он тебе не поверит, — отвечал Микула, — я был в Ракоме, и должен тебя расстроить — Рогнвальд жив. Он тоже там, Ставр спас его жизнь, спрятал, выходил и отвёз к князю. Так что теперь для Рогнвальда он ближе родного брата, и Рогнвальд скорее поверит ему, чем тебе.

— Проклятье, — поднялся на ноги Добрыня и спьяну чуть не наступил на кота. Животное в страхе метнулось в сторону.

— Ничего не понимаю, — топал ногами боярин.

— И я не понимаю, — задумчиво произнёс Микула, — но Ставр чем-то похож с нашим князем.

— Чем же?

— Ярослав водит дружбу одновременно и с Путятой и со Змеем Горынычем, а ведь они враги. Особенно сейчас.

— А что случилось?

— Когда вы подняли восстание, Путята отправил свою семью в Ростов. И жену Милану, и дочь — Забаву. По дороге на них напали, перебили часть охраны, но грабить не стали. Забрали только Забаву Путятишну — дочь Путяты и племянницу князя Ярослава. Забава больше всего похожа на мать.

— Известно, кто на них напал?

— Известно, это Ростислав Змеевич. Они и не скрывали, что похитили Забаву для Змея Горыныча. Она станет его женой. Уж не знаю, какой по счёту.

— Вот как? — опустился на лавку Добрыня, — и что Ярослав?

— Не знаю. У Змея Горыныча уже и так много жён, он — антихрист. Отдать за него Забаву нельзя, великий грех. С другой стороны, Ярослав с ним союзник.

— Как же так получилось, что Ярослав подружился с проклятым антихристом — Змеем Горынычем?

— Да как-то само по себе вышло, — пожал плечами Микула, — когда Ярослав только стал князем в Новгороде, он захотел, чтобы ему платили дань все. В том числе и Змейгород. Это очень богатый город, и очень молодой, который основал сам Ратмир, то есть Змей Горыныч, и он же там считается князем. Ярослав посылал к нему послов, и они смогли договориться, как ни странно. Наш князь закрывал глаза на его языческие проделки, обещал не воевать против него, а Змей в ответ обещал исправно платить дань.

— Но Ростислав нарушил этот договор.

— Нарушил, но у нас нет доказательств, что он действует по приказу Змея Горыныча.

— Как это нет, он же сын Змея? Разве Змей Горыныч не должен держать в узде своих детей и заставлять их соблюдать договор с новгородским князем?