Июль для Юлии (СИ) - Сунгуров Артур - Страница 4

По окончании насытившиеся любовники вытянулись на пуховых перинах, приходя в себя. Граф смотрел в потолок, заложив руки за голову, княгиня устроила чернокудрую головку на его плече. Когда она заговорила, голос ее звучал чуть хрипловато:

— Только прошу никогда больше так меня не пугайте, Вольдемар! Я не перенесу подобных намеков… по поводу вашей мифической женитьбы…

— Намеки имеют реальную основу, — сдержанно отозвался Бобров. — К осени я должен быть женатым человеком.

Ночная княгиня приподнялась на локте, вглядываясь любовнику в лицо: — Так это правда? Это не одна из ваших милых шуток?

— Увы, свет моих очей, — ответил Бобров с восточным пафосом.

Женщина заметно помрачнела.

— Вы не хотите отдавать меня другой? — ласково поддразнил Бобров.

— Глупо, но не хочу, — она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Вам не стоит бояться соперницы, Ольга. Вы одна царите в моем сердце. Другой просто не может быть.

Она покачала головой:

— Все мужчины так говорят. Кто она?

— Вы не знаете ее. Банальная девица из провинции.

— Молода?

— Что-то около осьмнадцати лет, точно мне не известно.

— Красива?

Бобров засмеялся, уловив в голосе любовницы ревнивые нотки.

— Даже будь она хоть божественной, ей не сравниться с вами!

Ольга Александровна села в постели, теребя серьгу. Распущенные косы и непослушные пряди на висках придавали ей отчаянно юный вид. Бобров не удержался и коснулся пальцами упрямых завитков. Княгиня машинально отвернулась:

— Зачем вам жениться? Вы ведь никогда не питали интереса к семейной жизни!

Бобров вздохнул и убрал руку. Он предполагал тягостность этого разговора, но надо было решить все раз навсегда, чтобы в будущем избежать неприятностей.

— К чему такая спешка, Володенька? — голос Ночной княгини утратил свою царственность.

— Кредиторы досаждают. Я имел неосторожность сесть за карточный стол с господином ди Ревелем. Вы не знаете, но финансовые дела моей семьи не так уж хороши, как любят посудачить. Маменька не испытывает приятности к хозяйственным делам, да и я далек от них — наши имения в плачевном состоянии. Была надежда на дядюшку, но он решил иначе. Богатая жена — лучшее решение моих несчастий, путь к спасению, тропинка в дремучем лесу…

— Ваши метафоры раздражают меня сегодня, — перебила его любовница. — Сколько вы должны?

Бобров усмехнулся и ответил. Глаза Ночной княгини стали огромными. Некоторое время она молчала, что-то обдумывая.

— Столько денег я сразу собрать не смогу, но к лету…

— Это исключено, мадам. Я не возьму у вас ни рубля. К тому же, рано или поздно мне все равно придется жениться. Хотя бы для того, чтобы сберечь вашу репутацию.

«Не говоря уже о том, что в мои планы входит безбедная жизнь до старости, а не единичная уплата карточного долга», — мысленно добавил Бобров.

Ольга Александровна порывисто приникла к нему, он запустил пальцы в ее кудри.

— Боюсь, что потеряю вас, — прошептала она.

— Вам нечего бояться, ангел мой, — заверил ее Бобров. — Я знал столько женщин, что смог понять — все они одинаково пусты и никчемны. И только в вас вижу то, что созвучно моей душе.

Ночная Княгиня пристально взглянула на него, хмуря брови. Казалось, она пытается прочитать мысли любовника, чтобы определить — искренен ли он.

— Смотрите, Вольдемар, я не потерплю соперницы. Я верю, что женитьба — это необходимость, но берегитесь, если увижу, что вы забыли меня.

— Тогда вы пронзите мое сердце отравленным клинком? — пошутил Бобров.

— Нет, — ответила она серьезно. — Я погублю вашу жену.

Глава II

Окна в доме на Ямской закрывали зеленые шторы. Никто не гулял в саду, никто не выезжал отсюда по воскресениям, никто не приезжал с визитами. Зимой, когда Москва гудела в ожидании праздников, в доме было особенно тихо. Только дымила труба, да изредка в комнатах зажигались лампы. Летом, когда горожане стремились выехать за город, на лоно природы, дворник подметал садовые дорожки, по которым никто не ходил.

Но если бы кому-нибудь пришло в голову приглядеться внимательней, то можно было увидеть, как иногда из-за шторы в центральном окне на втором этаже кто-то — очень бледный, в белом платье — смотрит на улицу. Если бы кому-то пришло в голову спрятаться за огромным дубом в саду и смотреть, не отрываясь, в это окно, то можно было увидеть, как этот кто-то гладит стекло ладонью, будто просясь на волю из опостылевшей тюрьмы. И этот кто-то печально теребит пепельно-русую косу, заплетенную на провинциальный манер низко на затылке.

Но никто и никогда, во всей огромной Москве, не думал следить за окнами с зелеными шторами или прятаться в саду. Молочник проходил мимо, потому что его не окликали из-за ограды, почтальон не носил сюда писем, казалось, даже голуби облетали его стороной.

Кто же живет в этом доме?

Юлия Павловна Панина. Бедная богатая сирота. В доме почти не было прислуги. Только горничная Даша, старуха Меланья, повариха и конюх Федор, он же, по совместительству, дворник.

С семи лет Юлия Павловна жила в Москве безвыездно, под опекой графа Боброва Александра Алексеевича, который являлся ее дальним-предальним родственником. Сначала опекун навещал барышню три раза в год, привозил подарки — наряды, игрушки, сладости. Потом увлекся санаторными лечениями, и зачастил по заграницам. Постепенно его визиты становились все реже и реже. В лето, о котором пойдет речь, Юлия Павловна не получила от опекуна ни одного письма, хотя регулярно отправляла ему пространные послания, описывая свою небогатую событиями жизнь, справляясь о здоровье дядюшки, и вопрошая, когда он вернется в Россию.

— Это смертоубийство какое-то, — возмущалась порой Даша, полыхая черными малороссийскими глазами. — Нам бы в деревню, а то мы все в городе и в городе этом треклятом! Эдак моя барышня совсем зачахнет! Кушайте, голубушка!

И она подкладывала на тарелку своей воспитанницы еще один кусочек мяса, или еще одну паровую котлетку, или речную рыбку, запеченную в тесте.

Юлия Павловна вяло брала вилку и нож, долго крутила их, потом так же долго тыкала ими в приготовленную еду, а потом с виноватой улыбкой откладывала приборы. Аппетита у нее никогда не было.

Даша приходила в отчаянье, пытаясь накормить ее.

Барышня — бледная, изнеможенная, сидела в кресле у окна, укутанная, не смотря на жару, козьей пуховой шалью. Плечи ее слегка вздрагивали, как от озноба.

— Ну посмотрите, рыбка какая! — нахваливала Даша. — Бочок, прям, золотой! А огурчики! В пупырышечках, хрустят на зубках-то!..

— Дашенька, не хочется, что-то…

— Так и помрете у меня на руках! — в сердцах говорила Даша, убирая поднос с нетронутым завтраком.

Юлия Павловна только опускала голову.

— Вот появиться этот ваш родственничек, — продолжала тем временем Даша, яростно перестилая постель, — я ему все выскажу! Скажу, сам, мол, по балам и заграницам… а барышня моя…Ни тебе посиделок с подружками, ни тебе выездов в свет! Будь живы папенька с маменькой, давно бы уже замуж мою голубушку выдали!.. С такими-то синими глазками, с таким личиком ангельским вас сразу господа бы приметили. Граф какой, а то и князь!.. А вы, барин, скажу!..

— Представляю, как это будет выглядеть, — тихо засмеялась Юлия.

— Ну, хоть засмеялись! — порадовалась Даша. — Погулять нам надо, вот что. Одевайтесь-ка, барышня.

— Дашенька, я лучше так посижу… — попробовала отказаться Юлия, но горничная с шутками и прибаутками начала вытаскивать ее из кресла, подпирая крепким пухлым плечом.

Девушки уже дошли до порога, когда дверь неожиданно распахнулась. Маленькая старушка — сморщенная, как черепаха, и покрытая бородавками, как жаба, свирепо смотрела на Дашу. Закричала она тоже на Дашу, но от ее голоса Юлия Павловна вздрогнула и зажмурилась, будто слова старухи относились к ней.

— Ты спятила, девка тупоумная?! Куда собралась?! Забыла, что дохтора велели? Дома сидеть, а на улицу — ни-ни! А ну, обратно!