Охота на мудрецов (СИ) - Мор Дэлия - Страница 7

– Мне ближе казарма и деспотизм, – отвечаю я, – там хотя бы жертв меньше. Всего лишь сорок процентов населения.

– Уймитесь, циники и живодеры, – подает голос хмурый Маятник. – Анархия, деспотизм. Деспотизм, анархия. Устроили угадай-ку.

– Так ты просвети нас, как оно будет на самом деле, – с лукавой улыбкой говорит Создатель.

– Мне ваша мелкая возня не интересна, – поджимает тонкие губы Маятник и чешет кончиком пальца длинный острый нос, – одни марионетки не самого высокого уровня заменят других марионеток. Вселенная даже не заметит.

– А ты спроси, вдруг ей тоже интересно. Доставай свой маятник и покачай его немного.

– Катись в бездну, Создатель, – нервно дергается Маятник, – лень мне.

Уникальная личность. Работает с восковым маятником на тонком шнуре. Ставит руку на локоть над столом и задает вопросы, а ему отвечают. Маятник на пальце качается либо вертикально, что означает «да» либо горизонтально, что означает «нет». Если иметь столько свободного времени, сколько у нас есть в психиатрической клинике, и феноменальное терпение, то можно докопаться до устройства Вселенной.

В отличие от жадного и скрытного Создателя, который свою теорию социогенеза ужал до десяти листов тезисов, Маятник всю полученную информацию записывает охотно и подробно. В итоге многотомный труд, который прочитать можно, а осознать нельзя. То ли не доросли мы еще интеллектуально, то ли Маятник не способен внятно изложить свои мысли. Я сколько раз не начинала читать – бесполезно. Не заходит в сознание, хоть что делай. Один Создатель делает вид, что ему все понятно, а остальные так же честно как я в ужасе качают головами.

Под ленивую перебранку в общей комнате появляется Поэтесса. Тонкая и хрупкая, будто воздушная, с огромными глазами невероятного для цзы’дарийцев зеленого цвета и копной мелких тугих кудряшек. Грациозно приземляется в кресло рядом со мной и заговорщически шепчет, протягивая мне листок бумаги.

– Дорогая, кажется, это про тебя.

Если Маятник снимает информацию из сверхсознания вопросами, то Поэтессе она приходит сама и в стихах. События прошлого, настоящего и будущего ложатся в рифмованные строчки. Я пробегаю глазами первые из них.

«Жарким телом ночь накроет,

Пьет дыханье, сердцем ноет.

Отдалась, утратив разум.

Подарила всё и сразу».

Переворачиваю на коленях листок и прикусываю согнутый указательный палец. Щеки пылают, уши горят. Поэтесса ласково гладит по плечу:

– Хорошо хоть было?

Киваю, не в силах поднять на неё глаза. Эти строчки, так же как и все другие лягут в пухлую папку под гриф «секретно». Военным плевать на художественную ценность стихов, они пытаются расшифровать послания. Слишком часто угадывает Поэтесса будущее. А на такие воспоминания о чужой жизни лейтенанты и капитаны просто не обращают внимание. Хотя если поймут, с кем я была, могут заинтересоваться.

– Спасибо, что без имен, – говорю я.

– Там еще есть. Тоже про тебя, – говорит Поэтесса, показывая глазами на листок. Её улыбка меркнет, а мне становится зябко и неуютно. Ненавижу плохие предсказания.

«Серебристой птицы танец оборвется на рассвете

Шар пылающий настигнет и загубит жизнь в расцвете

Поспеши, надежды мало. Все решает миг последний

Кто рукою твердой правит, тот исчезнет в миг бесследно».

– Когда написала? – холодея, спросила я.

– Часа четыре назад, а что?

– Проклятье…

Серебристая птица – воздушный катер, единственный в городе. Рассвело до того, как он улетел, но к таким мелочам можно не придираться. Я в панике вскакиваю на ноги, не зная, куда себя деть. Мужчины оборачиваются на нас, как по команде.

– Что случилось, Мотылек?

Слова застревают в горле, и тогда Поэтесса ровным спокойным голосом отвечает вместо меня.

– Катер генерала ракетой сбили.

Я жду тишины, сочувствия или хотя бы удивленного «не может быть», но слышу пустой и безразличный голос Маятника:

– Да, я видел. У меня окна на север выходят. Он стартовал резко и еще высоты не набрал, как с земли по нему из ПЗРК отработали. Переносной зенитно-ракетный комплекс, если ты не в курсе.

Перевожу взгляд с одного мудреца на другого. Все бывшие военные, всё понимают и спокойные как после убойной дозы транквилизатора. Их фигуры расплываются перед глазами в мутные белесые пятна. Дрожь рождается где-то в животе и растекается по телу. Приступ уже в пути, пора встречать.

– Судя по траектории, катер упал за лесом на пустыре, – продолжает Маятник, добивая меня, – дым от обломков и сейчас видно.

Выдержка летит в бездну, я срываюсь и бегу в свою палату.

– Куда?

– Держи её!

Слова не успевают меня догнать, зато успевает Создатель. Хватает в охапку у самого карцера. Уже задыхаюсь, и зубы стучат.

– Мотылек, ты сдурела? – жаркий шепот в самое ухо. – Сколько я тебя просил не бегать под камерами? Сейчас здесь все санитары будут. Дверь открывай!

Прикладываю трясущуюся руку к пластине замка и слышу щелчок. Заходим в карцер вдвоем, и Создатель усаживает меня на кровать.

– Живой он, поверь мне, – говорит глядя в глаза и крепко держит за подбородок, – ты же смотрела новости, там о природе и погоде. Если бы умер генерал вой бы уже стоял до небес. Без поединка, без приемника, да дележку власти уже бы сейчас начали.

Сознание бьется в истерике. Полыхает пламя, дымятся обломки, горло перехватывает едким запахом гари. А если еще не знают? А если дали приказ молчать?

– А если он все еще там?

– Нет, – спокойно и твердо говорит Создатель, – слишком ярко вспыхнул, весь центр видел. Давно уже нашли. Живого, повторяю тебе. А теперь дыши и считай.

Разжимаю кулаки и укладываю ладони на колени. Пятьдесят один. Диафрагма плавно перетекает вдохом вверх и выдохом вниз. Пятьдесят два. Пульс падает с высокого до нормального. Пятьдесят три.

Дверь распахивается и в палату входит сначала Децим, а за ним мой лечащий врач Луций.

– Что случилось?

– Ничего, – спокойно улыбается Создатель, – просто разговариваем.

– Посторонний на выход. В общую комнату, – командует старший санитар.

Создатель уходит, не оглядываясь, а я дышу и считаю. Да, не такой я эмоциональный труп, как другие мудрецы на третьем этаже. Потому что единичка, а Создатель, Маятник, Конспиролог и Поэтесса – двойки. Зрелые, устоявшиеся, с крепким даром и четко определенными способностями. Холодные, рассудочные, выдержанные. Я тоже буду такой, когда вырасту. Слишком молода сейчас. Мудрецы складываются к сороковому циклу, а я отсчитываю свой двадцать второй. Мало знаю и еще меньше умею. Порхаю как мотылек от одной способности к другой, то эмоции считываю, то привязки разглядываю, то информацию текстом из сверхсознания пытаюсь добыть. Везде по верхам и по чуть-чуть. Легкая и непостоянная.

– Мотылек, давай транквилизатор поставим, – ласково говорит Луций, – отдохнешь, поспишь.

– Нет, – упрямо мотаю головой, – не нужно. Я держу себя.

Психиатр показывает Дециму глазами на дверь и садится рядом со мной на кровать.

– Мне нечем тебя успокоить, – говорит Луций, когда старший санитар исчезает из карцера, – я знаю не больше, чем Маятник. Ожидание новостей может затянуться. А это лишние волнения. Я не хочу сажать тебя на препараты и привязывать на ночь к кровати. Поэтому давай мы задушим приступ паники в зародыше.

– Уже задушила, – отвечаю тихо, – не надо транквилизатор. Я работать не смогу.

Луций внимательно на меня смотрит. Жалеет, наверное, что сам не мудрец и не видит, вру я или нет, действительно ли спокойна или ловко маскируюсь. Меня поселили на третий этаж к двойкам за хорошее поведение. Ни одного срыва за полцикла, я безмерно этим гордилась.

– Закрой глаза, – просит Луций.

Я послушно опускаю веки. Тремора нет, знаю.