Сердце меча - Чигиринская Ольга Александровна - Страница 184

Тэка были слишком многочисленным классом рабов, чтобы воспроизводить его в репликаторах. Из всех видов генетических рабов они подвергались наименьшим изменениям по сравнению с обычным человеком. Измени цвет кожи и волос — и они вполне могли бы сойти за низкорослый подвид афразийской расы. Но поведение их, видимо, имело причиной не только особенное воспитание — от обычного человека нельзя добиться такой степени послушания ни лаской, ни таской. Сказать, что жительницы этого города матерей и детей были покорны как монахини — значило сверх меры польстить монахиням. Тот уровень смирения, который достигается годами молитвы и любви, здесь был обычным делом. Никто не спорил о том, чья очередь выполнять тяжелую работу в прачечной или ухаживать за младенцами-морлоками, которые довольно сильно покусывали кормилиц. Никто не интриговал, пытаясь добиться командной должности. Никто не сопротивлялся, когда подходил срок эвтаназии или когда медтех и этолог принимали решение об эвтаназии новорожденного. Женщинам-тэка имплантировали противозачаточную капсулу, которая действовала около двух лет. Когда срок ее действия заканчивался, женщина беременела и приходила в тот детский комбинат, куда ее направляли. Отец не пытался навестить мать и ребенка, выяснить, какой номер дали малышу при клеймении, и куда его направили, когда ему исполнилось шесть-семь и настал срок профессионального обучения. Среди тэка не было браков, но секс был обычной вечерней забавой в женских бараках. Стыдливости их, казалось, лишили начисто — туалет и душ в рабочих зонах были общими, и они не видели в этом ничего дурного, по этой же причине и сексуальные игры они не прятали от посторонних глаз. Иногда партнеров связывали отношения дружбы, но это ни в коей мере не служило поводом для ревности. У этих женщин не было представления о суверенности своего тела, своих мыслей и желаний. Говорить мужчинам «нет» они, похоже, не умели. Они вообще старались не огорчать друг друга. И еще меньше, чем друг друга, дзё хотели огорчить обычного человека — не говоря уж о том, чтобы причинить ему какой-то вред.

Дик очень скоро, в первые же часы своего бодрствования, понял, что именно это и спасает ему жизнь, именно поэтому его до сих пор не схватили и не довершили казнь: Рэй, Том и Остин, принеся его в рабочие помещения комбината, ясно дали понять, что выдать Дика другим людям — то же самое, что убить его. Поэтому все женщины молчали о нем при хозяевах — для них он был одним из расы хозяев, «настоящим человеком», причинить которому вред, даже косвенный, было ужасно. В них генетически была заложена сильная эмотивность, порождающая симпатию ко всему беспомощному и страдающему, а также безотчетный трепет перед обычным человеком; а невнятные легенды, которые этологи так и не смогли вытравить до конца, будоражили их воображение рассказами о людях, которые своим волшебством способны давать бессмертие. Их реакция на израненного человека была частью инстинктивной — спасти и выходить. А та часть, в которой она была рассудочной, опиралась на сказки о людях, пришедших с небес, отмеченных знаком креста и принимающих смерть без страха.

Дик понял здесь, что означает «дьявол — обезьяна Бога». Если бы дьявол хотел создать свой рай, уопируя Небесное Царствие — у него получилось бы что-то похожее на этот комбинат. Древние утописты наверняка нашли бы в здесь осуществление своей мечты — и, может быть, даже не смутились тем, что жители утопии — совершенные рабы.

Но он не торопился с миссионерством. Едва он оправился достаточно, чтобы трезво мыслить, как понял, что ситуация здесь совсем иная, чем в пещере, где умирали беглецы из Аратты, в доме Нейгала и в тюремной камере с обреченными охранниками. Там гемы страшились близкой и неминуемой смерти. Здесь им в основном некуда было торопиться. Их тяга к обретению имени была не более чем стремлением внести какое-то разнообразие в свою жизнь. Они не понимали, что последует за этим шагом, и не задумывались над тем, какие последствия он должен иметь. Они были падки на развлечения, если те не выходили за рамки предписанного, обожали возиться и играть с детьми, и, похоже, Дик был для них чем-то вроде котенка, которого подбирают и выхаживают не только из милосердия, но и потому что он такой милый и пушистенький. Сохэй гемских легенд был грозным воином, закованным по самую маковку в силовую броню — но такой сохэй не столько обнадежил, сколько напугал бы обитательниц детского комбината, появись он здесь. Взрослого дзё при всей сострадательности выдали бы — но Дик был как раз такого роста и сложения, что подсознание женщин реагировало на него как на гема, а сознание находило его хорошеньким (хотя из-за болезни он сильно сдал). Его прятали не так, как прячут от карателей раненого партизана, а как школьницы прячут от воспитателей мышонка. Ему заплели волосы, чтобы они не свалялись, когда он метался в бреду — и украсили полтора десятка кос разноцветными ленточками и лоскутками. Нередко, когда Дик лежал, закрыв глаза, и со стороны могло показаться, что он спит, какая-то из женщин просовывала руку через откидывающийся борт и осторожно играла его косами. Его это раздражало, слишком сильно это напоминало о Моро, который тоже любил поигрывать волосами пленника — но он терпел, потому что обидеть дзё было легче легкого.

Никакие кары за спасение человека дзё не грозили — давным-давно по неписаному соглашению между Рива было принято, что от межклановых распрей по возможности не должны страдать общие ресурсы — гемы в том числе. Поэтому, что бы ни творилось в туннелях во время межклановых войн, детские комбинаты были неприкосновенной зоной, и, случалось, кто-то из раненых порой искал в них укрытия — и дзё должны были выхаживать его и лечить независимо от того, к какой стороне он принадлежал, и если это был враг, их не наказывали, потому что культивировалась лояльность «к людям вообще»; дзё были совершенно не в курсе, где чья сторона, и совсем не интересовались этим. Их невежество во всем, что не касалось пренатальной и натальной медицины, а также основ медицины общей, было потрясающим — например, они понятия не имели о космических кораблях и считали, что их хозяева летают среди звезд сами по себе. Даже те из них, кто прибыл сюда на космическом корабле, и в ком подчистка памяти сохранила обрывки сведений об этом перелете, считали, что хозяева волшебной силой переносят огромные железные дома с одного места на другое, и что все эти места находятся здесь же, «на этой земле». Это было тем удивительнее, что кое-кто из насельниц спал с гемами, раньше работавшими в космосе — «в домах на крыше неба», как они говорили, и вроде как должен был знать, что к чему.

— Ну, уж такие они бестолковые, — сказал Том, когда Дик поделился с ним этими своими наблюдениями.

Юношу это порядком расстроило. Он уже давно понял, что между разными видами гемов единства нет — даже сейчас у Тома выскочило «этот бешеный морлок» — о Рэе, не о ком-нибудь; но Дик это проглотил, а на второй раз не стерпел.

— Не говори так. Это они учат вас так говорить. Как ты можешь?

— Не хочу никого обидеть, сэнтио-сама, — сказал Том. — Но ведь они и в самом деле такие. Им ничего не интересно, кроме как делать детей и возиться с ними.

— Если бы они не возились со мной, я бы умер, — возразил Дик.

— Что да, то да, — согласился Том.

Он появился через день после того, как Дик пришел в себя, как бы отпросился к девушкам. В рабочих бригадах ремонтников не было женщин, так что ничего подозрительного в отлучке Тома никто не нашел. Правда, приход тэка, пришедшего якобы для свидания, в рабочие службы оказалось явлением беспрецедентным — но по этой самой причине дзё не нашли оснований его туда не пустить. Нестандартные ситуации вообще приводили их в своего рода этический ступор, и они пытались их «проскочить» — сделать вид, что ничего не случилось — до тех пор, пока это было возможно. А если это было невозможно, последствия часто приводили к нервному срыву, который устранялся только путем глубокой ментокоррекции.