Владыка башни - Райан Энтони - Страница 52

Отошла шагов на двадцать и остановилась, засмотревшись на резьбу. Вблизи стало видно, что делал её настоящий мастер: на верхнем плече лука стоял, воинственно склонив рога, благородный олень, а на нижнем — готовый к прыжку оскалившийся волк. Судя по мастерству резчика, вещь должна была стоить немало.

«Меч — это самое главное» — так сказал священник. Отец Мира простит ей все грехи, совершённые во время поиска.

Рива вздохнула, вернулась назад, вложила лук в руку спящего, присела рядом и стала ждать, когда он проснётся. Подошла собака. Принюхалась и заскулила, выпрашивая остатки кролика, пойманного Ривой накануне. Девушка скормила ей кусочек, и псина благодарно гавкнула, чем разбудила старика.

— А? Чего? — Он схватился за лук и принялся нащупывать стрелу. — У-у-у, вот я тебя, зараза!

Рива молча смотрела, как пьяница с диким взглядом безуспешно пытается вытащить из колчана стрелу, потом отказывается от этой идеи и достаёт из сапога короткий нож. Но при виде монеты на ладони Ривы старик заворожённо уставился на золото.

— У тебя очень красивый лук.

Стрела с скрипом вонзилась в ствол дерева, по крайней мере на пядь уйдя в глубину. Это была учебная стрела — просто заострённая ветка поваленной ветром ивы, без наконечника или оперения. И, тем не менее, Рива попала в цель с двадцати шагов.

Старик назвался пастухом, хотя никакой отары вокруг не было и в помине. Он сказал, что лук — это трофей, привезённый им с какой-то полузабытой войны с кумбраэльцами, куда его забрали совсем мальчишкой люди Лорда, как ни плакала его несчастная матушка. Рива подумала, что пьяница врёт. Лук, конечно, прекрасен, но это не кумбраэльское оружие. Скорее всего, пастух или украл его, или выиграл в кости. В любом случае он слишком торопился убраться прочь со своим новоприобретённым богатством, чтобы внятно объяснять происхождение оружия. Подхватив кувшин, старик нетвёрдым шагом побрёл через луг, где не было ни единой овцы, а вслед за ним поплелась собака с грустными глазами.

Рива шла уже две недели, держась подальше от дорог. Ночевала в лесу, охотилась, когда представлялась возможность, в прочее время старалась подавить голод и не потерять направление, куда указывало «копыто» Оленя. Людей здесь почти не было, пьяный пастух был первым, встреченным ею за все эти дни. Столь далеко от наезженных трактов одинаково маловероятно было наткнуться как на других путников, так и на разбойников. Тем не менее Рива держалась начеку.

Тем вечером она подстрелила болотную курочку, ощипала её, насадила на вертел, зажарила и съела ещё до заката. Она знала, что время, проведённое с Аль-Сорной, ослабило её. Те недели, когда она ложилась спать с туго набитым животом, сделали её нестойкой в сопротивлении голоду. Каждый вечер она благодарила Отца за то, что он освободил её от лжи Тёмного Меча, и молила простить за потакание своим слабостям.

Поев, Рива собрала в кулак отросшие волосы и поднесла к ним нож. Это стало ежевечерним ритуалом. Каждый раз её решимость испарялась, как только лезвие касалось кудрей, кудрей гулящей девки, но она не могла заставить себя их обрезать. Рива уговаривала себя, что ей требуется маскировка. «Азраэльские женщины носят длинные волосы...» А в Кумбраэль она ещё нескоро придёт. И нет в этом ни капли тщеславия, и слова Алорнис о том, как красиво её волосы переливаются на солнце, совершенно ни при чём...

«Врёшь, сучка». Со вздохом она спрятала нож и завернулась в плащ. Голос священника преследовал её и во сне: «Лживая грешница, позабывшая своего Отца...»

Через неделю впереди показались Серые горы: они синели неровной линией в туманной дали. Чем дальше на юг продвигалась Рива, тем выше становились холмы и гуще — покрывавшие их леса. Дичи было немного, ей удалось подстрелить лишь куропатку да старого зайца, слишком неповоротливого, чтобы удрать от её стрелы. Прошло ещё два дня. Ещё пара часов — и она достигнет гор. Точное местонахождение Высокой Твердыни ей было неизвестно, но времена, когда кумбраэльцам запрещалось даже упоминать о крепости из-за мученической смерти Хентеса Мустора, давно миновали. Рива знала, что деревня расположена у реки на границе с Азраэлем. Священник рассказывал, что всё пилигримы могли рассчитывать там на помощь и ночлег, поскольку все Сыны Истинного Меча должны хотя бы раз в жизни совершить паломничество и почтить честь достойнейшего из Отцовых слуг.

Обнаружив озерцо чистой воды под небольшим водопадом, Рива искупалась, постирала, как смогла, одежду и разложила её сушиться, а сама устроилась на горячем камне, глядя на плывущие по небу величественные облака. Как всегда, когда её мысли путались, она вспоминала об Аль-Сорне и его уроках, об Алорнис и её рисунках, и даже о пьянчуге-поэте с его дурацкими песенками. Рива знала, что это неправильно, что она греховно потакает своим слабостям, и всегда потом искренне молила Отца простить её. И все равно она каждый день упорно предавалась воспоминаниям, ожидая того мига, когда коварный голосок начнёт соблазнительно нашёптывать: «Ещё не поздно. Возвращайся на север. Найди корабль, идущий в Пределы. Там тебя ждут...»

В этот раз Рива наказала себя упражнениями с мечом, проходя комбинацию за комбинацией, все быстрее и быстрее, пока не начало мутиться в глазах. Она едва не рухнула наземь от изнеможения. Уже в сумерках нарвала папоротника и устроилась спать, на этот раз даже не попытавшись вытащить нож и обрезать волосы, хотя теперь их действительно следовало бы подстричь, чтобы не лезли в глаза.

Её разбудили крики. Она выхватила меч и перекатилась на четвереньки, судорожно шаря взглядом по чёрному лесу. «Вроде никого... Нет, погоди!» Она почувствовала запах дыма прежде, чем увидела жёлтый отблеск большого костра между деревьями. Крик повторился — пронзительный, истошный... Кричала женщина.

«Разбойники, — подумала Рива, поднимаясь на ноги. — Не моя забота». Ещё крики, бессвязное, умоляющее бормотание, внезапно захлебнувшееся тишиной.

Рива вспомнила разбойников, убитых ею в Рэнсмилле: некрофила Келлу и других. Они ни разу с тех пор не беспокоили её во сне.

Вложила меч в ножны, чтобы её не выдал блеск металла, закинула колчан на плечо, подхватила лук и осторожно двинулась вперёд, как учил Аль-Сорна, когда они вместе охотились: ступня едва-едва отрывается от земли, шаги короткие, а тело наклонено как можно ниже. Мерцающий столб огня вырос, пламя взвивалось высоко над кострищем, разложенным в центре поляны, вокруг двигались тёмные силуэты, а над всем этим разносился полный свирепости голос.

В тридцати шагах Рива опустилась на землю и поползла, сжимая в левой руке лук: тетива елозила по её плечу. Через несколько мгновений она увидела картину, заставившую её застыть. Грузный человек стоял спиной к огню, всматриваясь в темноту. За его спиной виднелся меч, а в руках он сжимал заряженный арбалет. Часовой. Никакие разбойники не бывают так добротно вооружены.

Медленно и осторожно Рива подкралась поближе, тщательно ощупывая землю перед собой и убирая с пути веточки или сухие листья, которые могли бы её выдать. Часовой пока ничего не замечал. Она видела, что мужчина одет в чёрный плащ. «Четвёртый орден».

Голос теперь слышался яснее, показался и сам кричавший: худой человек с землистым цветом лица, также одетый в чёрное. Бурно жестикулируя, он обращался к кому-то, находящемуся справа от него:

— ...как отрицатели вы жили и как отрицатели умрёте! Ваши души канут в небытие, не найдя утешения среди Ушедших. Ложь, которая принесла вам несчастье в жизни, повергнет вас в вечное одиночество и в том мире...

Рива подождала, пока часовой не отведёт глаза, и вытянулась так далеко, как только смогла, стараясь рассмотреть, кому адресована проповедь. Там было четыре человека, связанных и с кляпами во рту: мужчина, женщина, девочка лет десяти и плотный паренёк лет на пять или шесть постарше. Позади них стояли ещё два стражника в плащах и с мечами наголо. Подросток вёл себя беспокойно, постоянно дёргался в своих путах: ему вставили палку между спиной и локтями и связали верёвкой так сильно, что она глубоко врезалась в кожу рук. В рот ему засунули шестидюймовый кусок дерева и примотали его бечёвкой. Слюна стекала у него по подбородку, а горевшие яростью глаза смотрели не на разглагольствующего мужчину, а на костёр позади него.