Вечный Грюнвальд (ЛП) - Твардох Щепан - Страница 46

Мириады раз слышал я эти молитвы. И слышал я, как шепчут эти слова, умирая, и как взывают имя Ее, рубясь на мечах, и как падают на землю, и кровь их в землю впитывается, и как верят, что это во имя Нее подняли они десницу на врага, во имя Нее они умирают.

И ведь члышал я все это в ином в-миу-пребывании, и было мне все это совершенно безразлично, ибо не верил я в Деву Марию или в Иисуса Христа, и в черных богов даже не верил, хотя ведь они обращались ко мне, а вот Господьь иисус ко мне ни разу не обратился.

В извечном умирании был я в тоске до конца, а злой всеБожок этого конца не мог и не желал мне дать; и дано было мне извечное и предвечное страдание, и мириады смертей, мириады ненавистей, мириады болей. И мне мириады лет.

И так вот, стою я и вслушиваюсь, а слева от меня заводят: Богородица, дева, Богом прославленная Мария, своего Сына Господа мать избранная, Мария! Способствуй нам, прости нам. Кирие элейсон. Твоего дела, Креститель, боже, услышь голоса, наполни мысли юдские. Услышь молитву, которую мы возносим, и позволь дать, чего просим: на этом свете божескую жизнь, после жизни же — пребывание райское. Кирие элейсон.

И стою вот так, и вслушиваюсь, а по правой стороне молятся: Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus et benedictus fructus ventris tui, Jesus.

И внезапно понимаю я: припоминаю мириады своих Грюнвальдов и Танненбергов, и вспоминаю все свои смерти и неумирания свои, и после мириад раз — понимаю.

И вдруг доходит до меня: не должен я делать того, что желаю сделать и вечно делаю. Отстегиваю меч, сбрасиваю капеллину, хватаю поводья, только не своего коня, хватаю поводья коня, владелец которого лежит здесь и впитывается в это поле, сажусь я на этого коня и еду.

Отрываю свою "штуку" от эскадрильи. Разворачиваю "пуму". Дезертирую из рядов, ухожу с нейтральной полосы, врубаю "полный назад" в ландкройзере, покидаю Militargrenze.

И внезапно я понимаю: достаточно повернуться. Силе противопоставить слабость, и слабости силу, так учил меня Дёбрингер.

И Она здесь же, и Иисус, а за ними боги — уже не черные, черных уже ведь нет, зато есть светлый купол небес, Дзив Пацерж за ними. И ведь не верю я в них, ведь знаю, что их нет, а они — есть.

Не верил я в них в итинном в-миру-пребывании, не все-верю в них и в своем все-бытии, ибо их здесь наверняка нет, и все-таки — есть.

И битва остается за мной, остаются за мной панцеры Эвигер Танненберг, остаются за мной танки, ландкройзеры, лангеншвертер, дроны, доспехи, копья, рогатины, мечи и секиры, и "гочкисы", и "браунинги", и пакты, и боеходы, и липкие теории. Остаются за мной рыцари, полковники, хорунжие, ефрейторы, комтуры, паничи, бояре, meister Döbringer, и все те, которых убил есмь, и от которых сам был убит есмь.

Все остается за мной. Весь страх, которому подчинялись, все то, что противоречит себе, иные, черные боги, которые суть и которых суть нет; и Иисус Христос, который есть, и которого нет, и страдание, являющееся наиважнейшим, и страдание, на которое не обращаешь внимания, все — весь ВсеПашко остается за мной.

И протягивает ко все-мне руку Она, и протягивает руку Иисус, а все-я все-желает лишь одного: все-умереть, не все-быть уже более, все-со-бою все-желаю уже более не быть.

И все-вы, которые слушаете, отделенные от меня пропастью — все-вы так же об этом все-в-Жизни-мечтаете. О все-небытие.

И, отделяю, вспоминаю такое: мне три года, я просыпаюсь ночью, потому что мне приснился злой, страшный пес, который вчера порвал мою рубашонку, и я боюсь, что он меня съест, и вот я просыпаюсь и плачу, и зову свою матушку, а она тут же, рядом со мной, они прижимает меня к себе и целует, и из тепла ее материнского тела, из ее ласки, из ее объятий, из ее любви вокруг меня вырастают могучи стены, которых не сокрушит никакое чудище; и я засыпаю: спокойный, тихий, в безопасности.

И вот теперь — Она касается ВсеПашко.

И ВсеПашко проваливается в темноту.

КОНЕЦ

Пильховице, весна 2010