Кухтеринские бриллианты. Шаманова гарь - Черненок Михаил Яковлевич - Страница 45

— Кто дурак: Темелька или Ванька Колоколкин?

— Ванька дурак, — посмеивались охотники.

— Правда твоя! Шибко злой Ванька Колоколкин, потому дурак. Людей не любит — тоже дурак.

На обратном пути, возвращаясь на промысел, заночевали в Лисьих Норах. Дашутка встретила Степана тревожно. Едва они остались вдвоем, подала сложенный треугольником листок и, скрестив на груди руки, замерла в ожидании. Степан хмуро развернул записку.

«СТЕПКА УВОДИ СВОЮ АРТЕЛЬ ИЗ ТАЙГИ ЕЖЕЛИ НЕ УВЕДЕШЬ ПОЛУЧИШЬ ТО ЖЕ ЧТО ПОЛУЧИЛ ТВОЙ БАТЬКА», — без всяких знаков препинания было нацарапано крупными печатными буквами.

Дашутка грамоты не знала, но женским сердцем чуяла что-то недоброе. Пока Степан читал, она внимательно смотрела на его лицо, и он, заметив этот пристальный взгляд, спросил как можно спокойнее:

— Кто принес записку?

— На крыльце нашла, — тихо ответила Дашутка. — Что там, Степа?

— Так… — махнул он рукой. — Пустяки.

Всю ночь не мог заснуть Степан Иготкин. Ворочаясь, перебирал в памяти всех, кому мог стать поперек горла выход лисьенорцев на промысел в Шаманову тайгу. Больше других думалось о Ваське Шамане. Однако после смерти Степанова отца Шаман будто в воду канул, и уже около пяти лет Ваську никто не видел. Вспомнилось странное поведение Колоколкина, его злой взгляд сквозь примороженное стекло, когда по селу проходил обоз с добычей. Лишь под утро забылся Степан тревожным сном. Из дому Иготкин уехал с тяжелой думкой. Темелькина он оставил в Лисьих Норах охранять семью.

Чимра, прочитав привезенную Степаном записку, заволновался. Стал настаивать, чтобы Иготкин немедленно вернулся домой.

— Пойми, твой тесть прекрасный охотник, но против бандита старик, как ребенок, — убеждал он Степана.

В результате долгой беседы с глазу на глаз решили все-таки с недельку подождать. Не станет же «бандит» немедленно исполнять свою угрозу.

…Несчастье всегда приходит внезапно. Так случилось и на этот раз. Рано утром, когда охотники еще спали, на стан заявился Темелькин. Старик осторожно разбудил Степана, сел к потухшей за ночь печке и молчаливо стал ее растапливать.

— Ты чего, отец, ни свет ни заря прибежал? — тревожно спросил Степан.

— Плохой весть принес.

— Что случилось?

— Дарью хоронить надо.

— Что?!

— Померла Дашка, совсем померла, — путаясь в словах, с трудом выговорил Темелькин, и по его щекам покатились слезы.

Ночь, когда произошло несчастье, была тихой и морозной. Выщербленный серп луны висел в звездном небе, тускло освещая спящее село. Утром, перед первыми петухами, Темелькин надел полушубок, вышел во двор и засмотрелся на небо. Холодило… Поежившись, старик хотел было вернуться в свою избу, но как раз в этот момент в доме зятя ударил глухой выстрел. Старик растерянно замер… Какой-то сгорбленный человек быстро перебежал на противоположную сторону улицы, к дому Колоколкина. Метнувшись в избу, Темелькин сорвал со стены ружье. Мигом выскочил на мороз и дуплетом пальнул в воздух. Ахнуло над Лисьими Норами эхо. Громко залаяли собаки.

Темелькин перезарядил стволы и заковылял к зятеву дому. Дверь оказалась открытой. Старик прислушался: в доме навзрыд плакал ребенок.

— Дарья! — позвал старик. — Дочка!..

Темелькин торопливо нащупал в кармане полушубка спичечный коробок. Забыв об осторожности, вошел в дом, — засветил спичку и попятился — Дашутка лежала посреди прихожей навзничь. Левая половина ее груди была залита кровью. Рядом на полу сидел орущий от страха Егорушка. Старик схватил внука на руки, запахнул его в полушубок и выскочил на крыльцо. К дому сбегались разбуженные стрельбой лисьенорцы.

Хоронили Дашутку в хмурый морозный день. Студеный северный ветер тянул над кладбищем поземку, завивал снежные кольца за бугорками могилок. Зябко ежились в полушубках мужики, концами полушалков вытирали глаза лисьенорские бабы. Степан без шапки, склонив голову, стоял у свежей могилы. Неудержимо катившиеся из его глаз крупные слезы падали на стылую землю ледяными дробинками.

Со смертью жены будто оборвалось что-то в груди Степана. Голос стал глухим, сердце саднило невыносимой болью. Через девять дней, с трудом отведя поминки, Степан вообще слег. В бреду звал сына, метался. Под надзором Темелькина пролежал он в постели больше месяца.

Отшумели над Лисьими Норами зимние ветры с метелями. Наступило предвесеннее затишье, когда, несмотря на крепкие ночные морозы, полуденное солнце выжимает с крыш первую капель. Вскоре белка начала линять, и потянулись к домам охотники — в тайге делать стало нечего.

Лисьенорцы вернулись с богатой добычей. Готовили большой обоз для отправки в Томск и ждали только Семена Аплина, который выходил из тайги последним. Дорога с каждым днем портилась, а Семена все не было. Чимра нервничал. В конце концов он вынужден был уйти с обозом, не дождавшись последнего из артельных охотников.

Вскоре после ухода обоза к Степану заглянул тревожный Темелькин. Показывая через окно на свисающую с карниза длинную сосульку, заговорил:

— Вот-вот, паря, дорога совсем негодной станет. Надо искать Сеньку. Шибко худо, видать, Сенькино дело.

Степан и сам догадывался, что не от хорошего задержался в такую пору Аплин в тайге. Пересиливая слабость, он решил идти с Темелькиным на поиски, оставив Егорушку у соседей.

Тайга встретила запоздалых охотников печальным шорохом. Под сырым ветром деревья лениво шевелили ветвями. Снег во многих местах просел, и лыжи шли по твердому насту с трудом, будто по наждаку. Воздух казался настоянным на терпком запахе смолы. Степан временами дышал глубоко, всей грудью, и чувствовал, как от пьянящего запаха весны начинает кружиться голова.

К месту стоянки артели добрались только на вторые сутки. Тайга хмурилась. Лишь перед станом светились еще сероватые пятна уходящего дня. Срубленный из толстых бревен стан, припорошенный снегом, казался заброшенным, а когда Степан отворил скрипучую дверь, оттуда пахнуло холодом и запахом покинутого людьми жилья.

В темноте ничего нельзя было разглядеть. Скупое пламя зажженной лучины робко выхватило из мрака земляной пол. Охотники растерянно переглянулись… На полу, чуть поодаль от дверей, разбросив руки и задрав в потолок реденькую бороденку, лежал мертвый Аплин. Чья-то безжалостная жестокая рука расправлялась с лисьенорцами.

Сняв шапки, в молчании замерли охотники возле безжизненного тела. Степан чувствовал, как трудно становится дышать. Задыхаясь, выбежал он из стана. Сжав ладонями виски, остановился, бессмысленно глядя на деревья. Неожиданно слабый металлический щелчок нарушил таежную тишину. Степан резко повернулся на звук — в каких-нибудь десяти метрах, из-за толстого кедра, прямо на него уставились прищуренные глазки на бородатом старческом лице и направленный в грудь винтовочный ствол.

«Конец» — мелькнуло в мозгу. Первым желанием было: броситься вправо, за угол стана, но другая, подсознательная, сила толкнула в противоположную сторону. Падая, Степан услышал резкий звук винтовочного выстрела. Отлетевшая от сруба острая щепка больно ударила по щеке. Лицо и шею обдал холодом колючий ноздреватый снег. Прежде чем Бородатый успел передернуть затвор винтовки, Степан был на ногах. Из стана выскочил Темелькин и навскидку пальнул из обоих стволов в мотнувшийся от кедра сгорбленный силуэт. Густо осыпая хвою, дробь стеганула по ветвям, но оказалась бессильной против человека, скрывшегося за деревьями.

Степан, не раздумывая, схватил ружье и лихорадочно стал надевать лыжи. Однако опытный хант тревожно остановил его:

— Стой, паря, стой! Тайга не любит глупой головы. Куда в потемки бежать? Как дурак на пулю наскочишь!..

Уложив тело Семена Аплина на сдвинутые вместе скамейки, Степан с тестем всю ночь просидели в стане у раскаленной печки. Мучились догадками. Насколько Иготкин мог разглядеть, Бородатый походил на старика Колоколкина. Темелькин дымил трубкой. Закрыв глаза, тоже думал.

— Однако, похожий, крючком горбатый, зверь завалил нашу Дарью, — уже под самое утро сказал он.