Выжить в Сталинграде
(Воспоминания фронтового врача. 1943-1946) - Дибольд Ганс - Страница 27

Из палаты наблюдения я шел в первое тифозное отделение, которым занимался любезнейший доктор Бургер. Палата была небольшая, двухъярусные койки стояли почти впритык друг к другу. Даже когда лихорадка проходила, больные поправлялись очень медленно. Однажды я обнаружил в этой палате своего старого друга Шорша Хербека из госпиталя номер 2б. Состояние его внушало сильную тревогу. Пульс был очень частым, сердце было сильно расширено, кожа и губы были бледными, а голени испещрены мелкими красными пятнами. Он выздоровел от тифа, но теперь заболел цингой. Мы перевели его в цинготное отделение.

Шорш Хербек стал первым, кому мы попытались перелить кровь. Вначале было очень трудно просить кого-то стать донором, так как каждый из нас либо только недавно оправился от тяжелой болезни, либо постоянно рисковал чем-нибудь заболеть: тифом, дизентерией или цингой. Но Шоршу Хербеку переливание крови было необходимо, и причем быстро. Преодолев свои сомнения, я решил сам стать для него донором. Для стимуляции кроветворения ему перелили пятьдесят миллилитров моей крови. Позже я стал брать кровь у других доноров. Вскоре мне показалось, что после сдачи крови у меня усилилась слабость, но думаю, что это было всего лишь разыгравшееся воображение. У меня просто сдали нервы. Я решил восстановить силы просяным супом, и он мне помог, если опять-таки это улучшение самочувствия не было плодом моего больного воображения. Единственным моим достижением, если это можно так назвать, стало преодоление преувеличенного страха за собственное здоровье.

Вскоре распространился слух, что нам нужны доноры. Свои услуги предложили многие, причем большая часть потенциальных доноров сами были очень бледны и еле держались на ногах. Свою кровь предложил даже доктор Маркштейн. Несмотря на то что лихорадки у него уже давно не было, он был бледен, а на лице сохранялись отеки. Люди надеялись, что, став донорами, они получат больше еды. Мы отобрали самых сильных пациентов и ввели для них усиленный рацион питания, чтобы компенсировать кровопотерю. До начала лета мы часто передавали кровь многим больных — от легких до самых тяжелых. Конец переливаниям крови положила малярия. Переливания стали опасны как для доноров, так и для реципиентов. Это вынудило нас отказаться от переливаний крови.

Тем не менее переливания крови позволили нам спасти несколько жизней. Но во многих случаях даже эта дружеская помощь не помогла и наши товарищи уходили от нас, взяв с собой не только нашу скорбь, но и каплю нашей крови.

Среди умерших был доктор Лихтенвагнер из Верхней Австрии. Он был первым, кто дружески приветствовал меня, когда мы, в самом начале нашего скорбного пути, прибыли в подвал здания НКВД. К этому времени Лихтенвагнер выздоровел после тифа и находился в подвале, рядом с помещением, в котором располагались румыны. Рана верхней челюсти у него продолжала гноиться, и неудивительно, что он был бледен, как воск. В глазах его была страшная пустота, когда он сидел у выхода из подвала и, жмурясь, смотрел на солнце. Довольно долго состояние его не менялось. Оно не становилось ни хуже, ни лучше. Но однажды меня срочно вызвали к нему. Лихтенвагнер был в обмороке, пульс едва прощупывался, лицо было белым как снег. Он ни на что не жаловался. Я тотчас распорядился найти донора.

В той же палате, рядом с Лихтенвагнером лежал майор Редль. Он страдал цингой и множественными внутренними кровоизлияниями, но сразу поднялся, доковылял до койки Лихтенвагнера и сказал: «Доктор, если нужен донор, то я к вашим услугам». Правда; в это время явился более подходящий донор, и мы перелили больному кровь. Лихтенвагнер сразу ожил, но, к сожалению, это улучшение оказалось недолгим. На следующий день доктор Лихтенвагнер умер.

После визита к доктору Бургеру я обычно шел к доктору Лоосу, который заведовал большим тифозным отделением, расположенным под самой крышей. Палата была обшита деревом. Пол был составлен из узких прогнивших досок. Из четырех выходивших на северо-восток окон открывался вид на Волгу. Тепло давали две маленькие печки. За исключением самых тяжелых, все остальные больные лежали на полу, и врачу, чтобы их осмотреть, приходилось ползать между ними по доскам. Проходя мимо больных, мы сверху видели их пылавшие одутловатые лица, воспаленные глаза и недовольные взгляды. Мы буквально физически чувствовали исходящий от них жар. В палате просто витал дух лихорадки. Больные сильно страдали от одышки и спазмов. Когда наступало помрачение сознания, они совершали подчас странные вещи. Однажды ночью какой-то больной в бреду вышел на улицу и по двору дошел почти до колючей проволоки. По счастью, часовой не стал стрелять, а просто отвел его к командиру и доложил, что, может быть, этот пленный пытался бежать, но он, часовой, в этом не уверен. Но нам все равно пришлось долго доказывать, что этот больной вышел из корпуса в бреду. После этого инцидента у выхода из корпуса сидел санитар, не допускавший таких уходов.

Наши больные не страдали от вшей, находились в светлых помещениях, не испытывали недостатка в воде и были — насколько это было в наших силах — накормлены. Лихорадившие больные ели хлеб очень неохотно. Умирать больные стали реже, чем раньше, но все же кривая смертности никак не хотела снижаться. Умирал один больной тифом из четырех. Смерть наступала чаще от сердечно-сосудистых осложнений, реже от осложнений мозговых. К концу апреля число больных тифом среди вновь доставленных из близлежащих лагерей военнопленных стало заметно снижаться. В госпитале осталось всего несколько больных тифом.

Но в мае из Кантемировки к нам привезли итальянских солдат. В лагере они питались лучше, чем немцы, по у большинства из них по прибытии был диагностирован тиф. У других он был на стадии инкубационного периода. У итальянцев тиф протекал более бурно, чем у наших солдат. Лихорадка была выше, высыпания ярче, и вся клиническая картина была более драматичной. Тем не менее смертность среди итальянцев была меньше, не превышая десяти процентов. Среди них были замечательные люди. Капитан Френза — настоящий суровый римлянин. Офицеры альпийского горнострелкового корпуса с каждым днем становились все более серьезными и молчаливыми. Они безмолвно переносили выпавшие на их долю страдания и несчастья своей далекой родины.

Ужасно страдал художник Скотти из Венеции. Это был высокий полнокровный мужчина. Его мучили страшные галлюцинации, вероятно, не в последнюю очередь благодаря его художественной натуре. За ним было трудно ухаживать, так как он отвергал любую помощь. Но когда лихорадка отпустила его, он снова стал дружелюбным, выказывая врачам и санитарам поистине детскую признательность, которая часто встречается у больших и сильных мужчин, особенно южан. Он выздоровел от тифа, но совершенно неожиданно заболел дизентерией. Его пришлось перевести в дизентерийное отделение. Я регулярно его смотрел. Состояние Скотти неуклонно ухудшалось. Мы решили поддержать его переливанием крови. Когда рядом улегся донор, Скотти устало улыбнулся и сказал: «Доктор, я вампир?» Мы улыбнулись в ответ, но нам не удалось сберечь этого человека для его прекрасной страны. Также не преуспели мы и в лечении его соотечественника, тихого и вежливого Анджело, пастуха из Верхней Италии. Он был спокоен, рассудителен и дружелюбен. Красивым лицом он напоминал портрет Данте кисти Джотто.

Мы так и называли его — наш Данте. Даже смерть не смогла повредить его ангельской красоте. Было невыразимо грустно прощаться с ним.

Иногда мы приглашали выздоравливавших итальянцев в нашу комнату, пили с ними полынный чай и передавали по кругу бутерброды величиной с почтовую марку; мы делали их из нашего скудного рациона, деля на крошечные порции, чтобы досталось всем. Итальянцы пели свои чудесные песни. Но в «стране холода и тьмы» мы не могли дать им то, в чем они нуждались. Позже, предоставленные самим себе, руководствуясь своим умом и sacro egoism, они выживали гораздо удачнее, чем мы.